В РОССИИ ВЫШЕЛ ПЕРВЫЙ НОМЕР БРИТАНСКОГО ЖУРНАЛА CAR. ТАМ ОПУБЛИКОВАНА МОЯ
.История о красоте и зависти
Мой первый автороман случился в 1988 году. Я заканчивал первый курс самого главного дипломатического института, при этом работал директором артистки Понаровской (тогда она еще числилась в звездах), катал ее по стране, зарабатывал от пятиста до тысячи рублей в день (в то время как страна зарабатывала в среднем 222 рубля в месяц), имел не одну, а целых две сберкнижки, носил мышиного цвета пальто до пят от Зайцева, красный берет набекрень а-ля Че, золотую сережку в ухе и вытравленную перекисью косичку, которую элегантно укладывал на правое плечо. Я был страшно крутой чувак, и мне было всего 22 от роду.
Забирал я её прямо от студии Понаровской в Сокольниках. Вышло все как-то стремительно – Ира позвонила, сказала, что покупает себе новую машину, а свою хочет продать. Я, не дослушав конца фразы, выпалил, что везу бабки прямо сейчас и прямо сейчас ее забираю.
У меня не было ни прав, ни доверенности, - но адреналин хлестал из надпочечников, как из прорвавшейся трубы, и производил эффект, сравнимый с действием электрошокера-парализатора. Я ничего не соображал, мышцы сокращались сами собой, руки тряслись, все симптомы говорили сами за себя – как выражается один известный скудоумный парикмахер, я пребывал «в полном шоке» - сейчас она станет моей. Сейчас она станет моей.
Здесь важно заметить, что меня не смутил даже тот факт, что я вообще не умел водить. Положение усугублялось тем, что руль находился не там, где ему было положено, но при этом смягчалось тем, что коробка передач была автоматической. По моей прикидке, весь процесс должен был свестись к попеременному нажатию двух педалей – правой, чтоб двигаться, левой, чтоб тормозить.
Я выехал на Русаковскую, пристроился к широкой заднице троллейбуса, которая обеспечивала мне надежное прикрытие по фронту, и со скоростью километров пятнадцать, не больше, покатил в сторону своей общаги в Черемушках. Так порывисто и вместе с тем деликатно начался мой роман с красной японкой со 106-ти лошадиными силами, скрытыми в двухлитровом двигателе аж с двенадцатью клапанами.
Надо ли говорить, что полобщаги высыпало на улицу после того, как я триумфально припарковался между двумя мусорными контейнерами на заднем дворе? (Я все-таки опасался за элегантный японский профиль, сконструированный исключительно для возбуждения злой зависти в обездоленных существах, в карманах которых всегда найдется острый гвоздик, ключ или монетка, - незатейливые орудия борьбы по восстановлению несправедливости во вселенском процессе распределения автоблаг). Надо ли говорить об эффекте разорвавшейся бомбы, когда на следующее утро я подкатил к парадному подъезду МГИМО, остановился рядом с жалкой ректорской «волжаной» и грациозно выплыл из бежевого салона весь в мышином до пят и красном набекрень? Пройдя сквозь смотровой строй, состоящий из кремлевских деток, манерно покуривающих черные «морэ», я нырнул в цокольный этаж, пробежал через кухню студенческого буфета, вышел через черный ход, обогнул институт по периметру, незаметно, как «человек-паук», проскользнул через аллею к парковке на парадном входе, расчетливым маневром метнулся к своему чуду, с достоинством обладателя чуда заскочил в него, тихонько отъехал от института, завернул в парк напротив, остановился, постоял, выкурил сигарету, вырулил на Лобачевского и – внимание! – еще раз подкатил к парадному подъезду МГИМО, остановился рядом с жалкой ректорской «волжаной» и выплыл из бежевого салона весь в мышином до пят и красном набекрень. В тот момент, я, кажется, слышал, как у кремлевских деток заскрипели от зависти зубы.
Я был королем мира и мир был у моих ног.
Остановили меня тем же вечером, когда, освоившись и осмелев, я выжимал 150 (десятикратный прогресс за сутки), несясь по Ленинским горам. Мент попросил документы на машину, на что я протянул удостоверение администратора Москонцерта и, изображая волнение близкое к истерике и картинно сбиваясь, рассказал, что я – муж Понаровской, жена сложно рожает, возможно кесарево, позвонили из роддома, «войдите в положение, ведь вы должны меня понять, как мужчина мужчину», «выскочил вот из дома в спешке, документы остались в клубном пиджаке» («вы ведь слышали про ротари-клуб, правда, лейтенант?»), «ну, вообщем, конечно, виноват, но такое дело»… Мент взял паузу для раздумья, необходимую для нагнетания того самого саспенса, что возникает на эмоциональных качелях у водителей с нечистой совестью (ради чего, собственно, в менты и идут), подержал ее секунд 15 и вошел в положение.
Останавливали меня довольно часто. Я больше не нуждался в «телеге» про «сложно рожающую жену Понаровскую», поскольку с документами все было улажено – за 100 рублей я купил права, за 200 – корочки члена общественного комитета МВД по борьбе с преступностью, которые давали мне возможность нарушать все писаные и неписаные правила движения. Тем не менее, каждый второй вшивый мент в городе считал за должное меня тормознуть и пообщаться. Да-да, именно так – пообщаться.
Один кучерявый гаишник с пропитым лицом и носом, похожим на пуговицу, так и сказал: «Ну а как ты хотел? Машинка-то особенная, хочется взглянуть на нее. И водитель, значит, особенный. Отчего ж не взглянуть на особенного водителя? Да и скорость превышаете, уважаемый, - в этом месте мент перешел на «вы» (они всегда переходят на «вы» в месте, когда необходимо проявить вмененную им законом заботу об участниках движения), - Не бережете себя, вообщем, не бережете». При этом вид у мента был утомленный, голодный и злой, точно не для него сияет солнце и зеленеет трава. Я был его классовым врагом, его ненависть к нарождающейся касте пантовых нуворишей сочилась по красным прожилкам проспиртованной морды, и я представил, с каким удовольствием он сейчас бы составлял протокол об аварии с моим смертельным исходом.
Меня распирало от злости, я готов был врезать в его пуговичный нос, но вместе с тем я четко понимал, что такова печальная участь всех королей – о месте их захоронения челядь заботится заранее.
Наш роман закончился неожиданно и как-то глупо. Я дал её другу. Покататься. Друг выехал на МКАД, разогнался, - была зима, его занесло, раскрутило и несколько раз шмякнуло о бордюр. Вернее, шмякнуло, конечно, её, а не друга.
Когда друг возвращал ключи, его руки дрожали, глаза моргали, - его постуральные реакции говорили сами за себя, - как выражаются скудоумные парикмахеры, он пребывал «в полном шоке» и такой же полной уверенности, что я буду его бить.
Я молча взял ключи, молча вышел на задний двор и увидел меж двух мусорных контейнеров изувеченный помятый профиль моей красавицы-японки, с треснутыми дверными окнами и болтающимися на проводах наружными зеркалами. На мгновенье мне показалось, что тут даже не в друге-мудаке дело, а в этих завистливых мусорках, которые, озверев от невыносимого присутствия красоты, решили проучить ее и указать на свое место под черемушкинским солнцем. Я представил, как две зловонные махины, перемигнувшись, принялись сходиться боками и бездушно корежить и драть ее нежную сияющую кожу, плющить и уродовать то, что не давало им покоя и мешало тихонько смердить на задворках жизни.
Я, конечно, расстроился - она все-таки была у меня первой. Но ненадолго.
Мне было всего 22, а в этом возрасте привязанности нестабильны, чувства стремительны, настроения переменчивы, а печали коротки. К тому же я недавно открыл третью сберкнижку со счетом из четырех нулей (так мне велели мои криминальные друзья, «ломавшие» чеки под валютными «Березками», - делить слишком большие вклады на несколько счетов, чтоб не привлекать к себе лишнего внимания) и к тому же после своей первой поездки в Америку у меня появилась новая страсть – чинные и крупные «американки». Так что, я уже засматривался на роскошный Cadillac Fleetwood, который мне был по карману и, как мне казалось, по имиджу.
Свою же первую любовь я продал за гроши какому-то элитному автомеханику, специализирующемуся по иномаркам, который, как мне потом рассказали, заново «вылепил из нее конфетку», но наслаждался ею недолго. На конфетку запали «солнцевские» пацаны и чуть было не лишили автомеханика жизни, выбросив его из салона на каком-то там километре какого-то там шоссе.
В страну приходили новые времена, а с ними и новые нравы. Они коснулись и меня, но это уже другая история.
Да, кстати, звали её Хондой Прелюдией.
