Всем, кто был рядом. Всем, кто всячески поддерживал. Всем, кто прислал письма, эсэмэсочки, позвонил, проведал. Всем, кто молился и просто думал.
Все самое неприятное позади.
В прошлый понедельник мне, наконец, была сделана операция. Наконец, потому что госпитализирован я был еще месяц назад, сразу после возвращения из Бразилии, но у меня вдруг открылась правосторонняя плевропневмония, случившаяся от того самого удара. Операцию отложили до излечения, и я три недели провел под массированными инъекциями антибиотиков и с болтающейся на лангете рукой.
За эти три недели я успел кое-что передумать, кое-что понять про себя, про людей близких и не очень, кое-что клятвенно себе пообещать, и еще испустить добрый литр крови на анализы и, наконец, выяснить, что она у меня второй группы с положительным резус-фактором. Наконец, потому что я не знал ничего о своей крови до этого. Мне еще ни разу не прокалывали вену, я никогда не обращался ни к каким врачам, кроме стоматологов, уколов-то за всю жизнь было с пяток – пара зубных заморозок, да три детские прививки. И вот пришлось отдуваться за все эти годы, но зато я теперь знаю, что у меня великолепная кровь, замечательная просто кровь, гемоглобин 160, лейкоциты, РОЭ и всё такоэ. Она даже на воспаление легкого не отреагировала, проигнорировала его и бежала себе по венам, как ни в чем не бывало. Теплая, темная, густая, здоровая, моя кровь. Я видел ее в восьми маленьких пробирках в лабораторном ящике.
Самым деструктивным за эти три недели было собственно ожидание операции. Мне было очень и очень страшно. Я знал, что надо держаться и что все будет хорошо – эти две фразы я слышал со всех сторон - но ведь все равно мне предстояло пройти через что-то такое, и я знал через что: наркоз, три часа операции, скобление неправильно сросшихся за это время костей, сверление костей, лавсановые ленты, которые останутся в моих костях до конца жизни, спицы из плеча, гипс, реабилитация руки через боль.
Ночь перед операцией я буду помнить, буду. Это была редкая ночь, когда мне хотелось остановить время. Ночь после операции, когда прошла обезболивающая блокада, я постараюсь забыть как можно скорее. Было очень и очень больно. Но зато теперь я буду знать, как чувствуют себя раненные бойцы в фильмах про войну. Теперь я знаю как жжет расчлененная плоть и как выкручивают раздробленные кости.
Неделю в госпитале я много спал, очень много ел, немного читал (Гоголя) и смотрел кино (Зайдль со своим «Импорт-Экспортом» опять вынес мозг, как и девять лет назад с «Собачьей Жарой»; это второе по силе впечатление от больничных дней после операции).
Я по-прежнему отворачиваю голову в сторону во время перевязок, стараясь не смотреть на свое левое плечо, и не буду на него смотреть, пока оттуда не вытащат спицы. Но мой доктор говорит, что рана заживает по-собачьему быстро, и что я вообще молодец. А я и так об этом знаю. Со мной моя вера, моя Мутти, мои друзья, - отчего мне не быть молодцом.
И еще останется со мной шрам на плече по форме эполета. И приклею я на него несколько звездочек:
одну за
Аню Чибисову, на плече которой я разрыдался, когда мы вышли во дворик сальвадорского госпиталя после рентгена и диагноза – полный разрыв акромиально-ключичного сочленения;
другую за профессора Меркулова, который оперировал меня;
третью за мою Таню, которая последние шесть лет следит за мною особо, а все эти дни просто держала меня за руку, когда мне было больно и страшно, и мне было не так больно, и не так страшно;
четвертую за Милену, которая взяла да и помыла меня в прошедший Чистый Четверг, и я подумал - боже, последний раз меня вот так вот мыла мать, когда я еще умещался в маленькое жестяное корытце для стирки белья на кухонном столе;
пятую за Муттиляйн мою, конечно, которая всё-всё-всё, ну что об этом говорить,
еще по звездочке за близких моих, что были со мной все эти дни, – Мишу, Вову, Диму, Свету, Максима, Антона, Инну, Сержа, Елика, Наташу, Юлю, сколько их там уже, этих звездочек на моем эполете?
Ну и еще одна там будет звездочка, особенная какая-то. За
Ваню, Иван Иваныча Демидова, который первым откликнулся на ту тревожную
запись от 15 марта, и который сделал всё, чтобы мною занимались лучшие доктора и сёстры, чтобы я лежал в лучшей палате лучшей больницы, чтобы я поскорее стал таким, каким был до той памятной сальвадорской волны. Если бы не Ваня, то было бы мне гораздо, гораздо тяжелее. Поверьте, я знаю, о чем сейчас говорю. Ваня, горели у тебя уши или щеки весь этот месяц? Это от меня. И еще от всех тех, кому я рассказывал о тебе. Хоть и рассказывать мне толком нечего было – интервью в «Музобозе» в 97-м, «Лихорадка» на ТВ-6 в 2000-м, да партийный форум в прошлом году. Вот и всё. Ох-ох, как загадочны и непредсказуемы миграции души человеческой...
Вот, вообщем, и всё, о чем я хотел сообщить вам на сегодняшний день. И еще хотел извиниться перед теми, кто волновался за меня и кого я держал битый месяц в неведении. Простите, на то были причины, поймите меня и спасибо вам всем за терпение.
И этим я хотел бы закрыть эту тему вовсе.
Впереди еще неделя в гипсе, потом две недели в брейсе, и еще месяц восстановления. То есть к концу мая я буду таким, каким был до волны. Но знаете что? Я буду лучше, чем был.
Я буду лучше.
