Теплый майский вечер. Ресторан отеля Hyatt, Катманду, Непал. За столом трое: режиссер Серебренников, продюсер и актер Фомин (Андрей Фомин) и некий Чацкий, утверждающий, что он писатель. Первые двое только что возвратились из Бутана. Третий прожил три месяца в Катманду. Все трое увлечены путешествиями и интересуются устройством и обустройством мира, по которому, собственно, путешествуют. Об этом и говорят.
РАЗУМ И ЧУВСТВА
Чацкий (Фомину): А ты помнишь, как семь лет назад мы подвозили сюда в «Хайятт» Сенкевича?
Фомин: Да уж, такая встреча, как забудешь.
Чацкий: А помнишь, я спросил его, в скольких странах он побывал?
Фомин: Да, и он сразу ответил, куда надо ехать.
Серебренников: И куда?
Чацкий: Вообщем, я его спрашиваю: «В скольких странах вы побывали, Юрий Александрович?». И он говорит: «По реестру ООН в мире 110 стран. Я побывал в 95».
Фомин: Нормально?
Чацкий: И тогда я его спрашиваю: «А вот скажите, допустим, мы нигде не были и есть только одно место, которое можем посетить. Что это за место? Посоветуйте нам». И он отвечает…
Фомин: Не думая причем.
Чацкий: Камчатка. И не просто Камчатка, а кальдера вулкана Узон.
Серебренников: Интересно.
Фомин: Нормально, нет? Мы по заграницам тут ездим. А под носом неизведанная, непропаханная, неисхоженная страна.
Серебренников: Потому что у нас убогое деформированное сознание. Нам от рождения кажется, что заграницей красивее.
Чацкий: А знаешь, в чем дело? Меня, например, в России смущают люди. Я уверен, что у нас много красивых мест. Но когда представишь, что они заселены дундуками, ехать туда не хочется. Вот, когда говорят, что люди мешают созерцанию пейзажей, это про Россию.
Серебренников: Слушай, дундуки везде есть. А непальцы не дундуки, что ли? Прямо шелковая нация…
Чацкий (смеется): Нет, после этой поездки я уже так не считаю. Но, видишь ли, они все равно симпатичнее русских.
Серебренников: Ты сейчас сравниваешь с русской деревней, где бухают, бьют друг другу рожи и выбрасываются из окон. А где-нибудь на сибирских заимках живут нормальные глубокие мощные люди. Или где-нибудь в Карелии.
Фомин: Нет, меня, с одной стороны, тянет прогуляться по России, но с другой стороны мне страшно. Потому что у меня есть предчувствие. Я, например, собирался в Африку в треккинг на Килиманджаро и за пять дней до отлета, что-то мне сказало: «Не езжай туда, нечего там тебе делать».
Чацкий: И что?
Фомин: И я не поехал.
Чацкий: И что было?
Фомин: Ничего не было. Не поехал и все. Мне стало страшно. Я понял, что я боюсь Африку. Мне кажется, что я туда поеду и меня укусит какой-нибудь малярийный комар, и меня там же и похоронят. А вот, в Гималаях мне не страшно. Здесь я интуитивно чувствую, что со мной ничего не случится.
Серебренников: Это называется «связь». Ты ж сам сказал, что первый раз у тебя было чувство, что ты уже здесь был и просто сюда вернулся.
Фомин: Вот! Я приезжаю в Катманду, в эту грязь, срань и вонь, где по идее я должен заболеть тифом на следующий день, но мне не страшно, понимаете? У меня нет предчувствия, что я заболею тифом. А в России я представляю, как я еду на коне по Алтаю, а навстречу мне мужик беглый из зоны. С ружьем.
Серебренников: Потому что у тебя информации о России больше. Ты напуган страной, потому что смотришь телевизор и читаешь газеты. А про Гималаи ты ничего не знаешь. И тебе кажется, что с тобой ничего не случится.
Фомин: Послушайте, но нельзя же шестое чувство отрицать.
Чацкий: Шестое чувство из твоего опыта возникает. Поэтому он тут прав (кивает на Серебренникова): во-первых, информация, а во-вторых, конечно, иррациональная связь. Вот, например, Израиль. Я много знаю про Израиль. Я знаю, что это святая земля, и все пророки оттуда пришли, и говорят, что сильные места там есть. Но, представьте, меня туда не тянет. Не хочу я туда ехать. И не в войне или терактах тут дело. Просто не тянет меня туда и всё.
Серебренников: Нет, ну между нами точно есть что-то общее. У меня родственники там живут, раз. И сейчас было десять спектаклей «Фальстафа» в Иерусалиме, два. И меня умоляли поехать, у-мо-ля-ли.
Чацкий: И ты не поехал.
Серебренников: И я не поехал. И не смог им объяснить, почему. Не хочу я туда и все. Нет связи, понимаешь? Или ты чувствуешь свою связь с местом или не чувствуешь.
Фомин: Меня тоже в Израиль не тянет.
Серебренников: А вот как меня в Японию тянет! Объясните, почему? Не всех тянет в Японию. Большинство тянет в Израиль.
Фомин: А Бутан? Я больше про Луну знал, чем про Бутан. Я даже и приблизительно себе не представлял, что попаду в страну хоббитов.
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!
Серебренников: Это пиздец какой-то, правда. Чистейшая страна без машин, с людьми, одетыми в колготки, короткие халатики с белыми обшлагами на рукавах, белые подворотники. Какие-то маркизы в камзолах.
Фомин: Да, и красавица в сарафане с серебряными застежками на плечах стоит с метлой и метет абсолютно чистую дорогу.
Серебренников: Я впервые в жизни в Бутане понял прелесть монархии. Как - когда территория небольшая - можно сделать из страны конфетку. Я там впервые увидел, как отсутствие демократии, способствует устройству всей жизни так, что в ней практически нет изъянов. Где весь народ чувствует себя детьми своего Короля, членами стада при одном умном и уважаемом пастыре.
Фомин (категорично): Потому что демократия это анархия.
Серебренников: Почему? Не говори так. В Швеции или Англии, там что, анархия?
Фомин: А здесь, в Непале? Вон, одного Короля замочили, другого Короля под арест посадили, всё кругом засрали.
Серебренников: Так это не демократия. Это хаос. А я говорю про то, что помимо демократии есть еще недемократия. Как в Бутане. Когда люди счастливы под беспрекословным руководством своего вождя и не хотят никакого другого строя. Они, конечно, инфантильные, но они чистые и светлые. Как дети. И самое главное, они - счастливы.
Чацкий: Белорусы, говорят, тоже счастливы. И там очень чисто. И они тоже не хотят батьку менять.
Серебренников: Да кто тебе такое сказал? Они там все несчастные, как один! Я был там с «Пластилином» в их главном театре. И когда я понаблюдал за залом, то мне все стало ясно про эту страну. Они запуганы. Они боялись реагировать на то, что происходило на сцене.
Чацкий: Слушай, хорошо, кто пришел на твой спектакль?
Серебренников: Как кто? Интеллигенция, цвет нации.
Чацкий: Тьфу ты, интеллигенция. А что такое интеллигенция? Это зацикленная на себе субкультура. Тоже самое, что и панки. Только панки прутся винтом под Сида Вишеса, а интеллигенты Бодрияром под Шуберта. Вот и вся разница. А народу что панки, что интеллигенция - им поебать, понимаешь? Им главное, что улицы чистые, преступности нет, и в магазине есть банка тушенки. Гарантированная. Чем тебе не Бутан?
Серебренников: Не Бутан. Потому что Белоруссия это не монархия. Там нет аристократии, без которой народ чувствует духовную пустоту. Это зона во главе с паханом. Вот и все. А без аристократии любая страна - мертвая. Как Россия. Аристократию вырезали, разметали. Пришли кухаркины дети. И вот результат.
Чацкий: Слушай, мы тут все трое - кухаркины дети, и что? Мы же не уроды. И Бодрияра листали, и про Шуберта слышали. И про Сида Вишеса. Но дело в том, что мы не народ. Таких как мы, процента три от всего народонаселения. У нас своя страна, своя вотчина. Мы ее придумали себе, в ней варимся, смотрим «Школу злословия» и нам кажется, что это самая популярная программа на телевидении. А у «Школы злословия» нет рейтинга. Его просто нет! То есть он такой маленький, что его счетчики не фиксируют. Вот тебе и вся интеллигенция. Чистая рефлексия на тему «Как бы обустроить жизнь так, чтобы я жил в трехэтажном доме в Переделкино, но при этом мне бы ничего за это не было». А вот начнись война, ты пойдешь под пули за народ и страну?
ВОЙНА
Серебренников: Смотря, какая война.
Чацкий: Обыкновенная, какая! С внешним врагом.
Серебренников: Смотря, с каким врагом.
Чацкий: Какая разница? Битва, молотильня, кровавое месиво. С китайцами, например.
Серебренников: Пойду.
Чацкий (широко раскрывает глаза): Ты пойдешь на фронт?!
Серебренников: А как еще? Если завтра в поход? Пойду, конечно.
Чацкий: А-а-а, ты же социально заряженный. Я забыл. Всё, закрыли тему. Больной, блин… Тебе дай ружбайку, ты даже не поймешь за какой конец ее брать. Ты ж будешь, как Мстислав Леопольдович держать ее на манер виолончели. Помните, этот эпизод в новостях, как во время какого-то путча журналистка поймала Кончаловского в «Шереметьево» на отлёте и спросила его: «А как же Родина»?
Фомин: И чо он сказал?
Серебренников: «Да пошли вы все на хуй» - он сказал.
Фомин: Так и сказал? «Пошли вы на хуй со своим Мстиславом»?
Чацкий: Ну, почти так. Он сказал, что у него обязательства по контракту в Америке, дети во Франции и, вообще, много работы.
Серебренников (Чацкому): Послушай, я ведь не случайно тебя спросил, с кем война?
Фомин: Ну, правильно, Кончаловский убегал, потому что это была внутренняя война Ельцина с парламентом.
Чацкий: Да какая разница, с кем война! Один раз возле моего уха выстрелили из ружья петардой, и я остался заикой на долгие годы. А это сотни ружей стреляют, и не петардами. Чувствуешь разницу? На фронт он пойдет…
Серебренников: Ты сказал, китайцы. Китайцы это огромная сила, но я не чувствую с ними коннекшена. Они для меня чужие, понимаешь? Скажу больше. Тут Фомин говорил про интуитивную угрозу. Я когда приехал в Пекин на гастроли, я почувствовал такую панику, что мне захотелось всех предупредить о том, что, ребята, скоро наступит пиздец, что еще немного, и они полезут изо всех щелей.
Чацкий: А вот Фомину однажды приснился сон, что он в прошлой жизни был китайцем. Да, Фомин? И не просто китайцем, а китайским монахом.
Фомин (макая наном в карри): Да. Я сразу за китайцев перейду. Я за китайцев пойду воевать, если что.
Чацкий: Окей, я тогда за бразильцев пойду. Мне нравятся бразильцы. Они красивые. (Серебренникову). А ты за кого под пули встанешь? За какую народность?
Серебренников (подумав): Знаешь… К Японии мы сразу присоединимся. Сра-зу!
Фомин: Я знаю, против кого точно Серебренников пойдет воевать.
Чацкий: Против кого?
Фомин: Против мусульман.
Чацкий: Согласен. (Серебренникову). Тут рассчитывай на меня. Тут я твой брат по оружию. Некрасивые они, эти мусульмане.
НЕЛЮБОВЬ
Серебренников: Не факт, что я против мусульман пойду.
Чацкий (Фомину): Правильно, он забздит. Они в качестве предупреждения два уха кому-нибудь отрежут и по телевизору покажут.
Серебренников: Так, тихо! Это ты про себя сейчас говоришь. А я в Стамбуле – ты не поверишь - захотел принять мусульманство. Я почувствовал такую связь! (Фомину). Ты вот в прошлой жизни был китайским монахом, а мне показалось, что я в прошлой жизни сидел на минарете этим, как его… муэдзином и орал оттуда. А что делать? Это ж необъяснимые вещи.
Чацкий: Вот ты нашел мусульманскую страну. Турцию, блин. Какая ж это мусульманская страна? Это светская Европа. Вон, казахи тоже вроде мусульмане и чего? Какие они, на хрен, мусульмане?
Серебренников: Правильно, так я вам и говорю, что мусульмане бывают разные. Есть Турция с Марокко, а есть Иран с Ираком. И следует понять, почему они такие разные.
Чацкий: Понять, почему их хлебом не корми, а дай чьё-нибудь горло перерезать перед телекамерой?
Серебренников: А кто это делает? А что, русские не отрезают головы?
Чацкий: Про русских я даже говорить не хочу. Это отдельный диагноз.
Серебренников: Это бандиты отрезают. При чем тут мусульманский мир?
Чацкий: А ты слышал когда-нибудь что-нибудь про каких-нибудь буддистов, которые с криком «Ом Мане Падме Хум» вхерачиваются на самолете в какую-нибудь башню с тридцатью тысячами живых людей внутри?
Серебренников: Не слышал. Поэтому я - буддист.
Чацкий: Так вот. Я не верю в то, что глубокая и благородная среда способна плодить ублюдков в таком количестве, что весь мир - весь мир, слышишь? – притих, поджав хвост, и ждет, чего дальше с ним, этим миром, будет.
Серебренников: Да, а до этого этот самый мир поил и кормил этих ублюдков. И было все прекрасно. Была идиллия.
Чацкий: Вот-вот. Не буддистов ведь кормил, потому что с них взять нечего, - у них, кроме мандалы, ничего нету, и вообще они в горах в ретрите сидят - а мусульман кормил, которые жопой на нефти сидят. И всё было хорошо до тех пор, пока кто-то не отказался делиться. Потому что нехорошо сидеть жопой на дармовой и добротной нефти и не делиться с другими.
Фомин: Знаете, я, может, тоже не против мусульман, но факт остается фактом. Я прочитал в одной умной книжке, что угроза мировой войны возникает, когда в мире сформировываются две мощные силы, противостоящие друг другу. Не три и не четыре. Потому что в этом случае можно сообразить на троих или четверых и договориться. А именно две. Ну, ни для кого ведь не секрет, что это за две силы такие сейчас, которые могут пойти друг на друга. Это же очевидно.
Чацкий: Магометане vs. Цивилизация. Согласен. А вы думали когда-нибудь над тем, почему они такие борзые?
Фомин: Что ты имеешь ввиду под «борзостью»?
Чацкий: Ну, например, то, что в отличие от интеллигентной Европы, которая признает, что научилась писать у арабов, мусульмане, за исключением каких-нибудь особо продвинутых умов, ни в грош не ставят заслуги христианской цивилизации. Да, Иисус – законный пророк, но все его последователи - «неверные». Вот вам вся лживость мусульманства.
Серебренников: Я думаю, что у них у всех один гигантский комплекс неполноценности перед Европой и остальным миром.
Фомин: Вот! Вот! Точно! Мне тут один веселый олигарх рассказал свою теорию, насчет того, отчего мусульмане такие злые.
Чацкий: И?
Фомин: Это звучит, как анекдот, но в нем что-то есть. Короче, история в том, что они все некрасивые.
Чацкий: Кто?
Фомин: Мусульмане. Арабы, например. И когда они смотрят какое-нибудь американское кино с красивыми телками, то они все их хотят, и от этого у них возникает комплекс неполноценности.
Чацкий: Олигарх твой, и правда, веселый.
Серебренников: Ну что за глупость! Ты видел, какие красивые арабы в Марокко? И мужчины, и женщины.
Фомин: И что толку? Они же все в паранджах. Они никому не дают.
Чацкий: То есть твой веселый олигарх считает причиной агрессивности арабов их сексуальную неудовлетворенность? Ну, это по крайней мере любопытно. Джон Леннон тоже так считал: если постоянно ебаться, то на войну уже не хватит сил.
Серебренников: А я настаиваю на том, что нет такой массы, как мусульмане. Они все разные. Точно также, как есть хорошие христиане, а есть мерзкие христиане. И буддисты отвратительные тоже есть. Я, правда, таких не встречал.
Чацкий: Вот видишь. А я, когда в Карачи прилетел, то на собственной шкуре почувствовал презрение, с каким на меня смотрел этот мудак за стойкой в аэропорту. Я ощущал его ненависть на своей коже.
Серебренников: Да ну что ты такое говоришь? А когда в Нью-Йорк прилетаешь и там сидит черная горилла, которая смотрит на тебя и думает, на хуя ты сюда прилетел – проституцией заниматься или чем?
Фомин: А в Лондоне? Там вообще все таможенники из Бангладеш. И точно также тебя презирают. Люди в аэропортах всегда презирают приезжих. Это не считается.
Чацкий: Вообщем, мне не симпатичны мусульмане. И мне не нравятся арабы. Они своим отвратительным поведением зачеркнули все прошлые заслуги. Неслабые, между прочим, заслуги.
Серебренников: Кто тебе еще не нравится?
Чацкий: Русские и индусы.
Серебренников: Ну, с русскими все понятно, а с индусами-то что не так? Тоже некрасивые?
Чацкий: Некрасивые, грязные, вороватые и беспардонные. Ты знаешь, что приличные отели в Катманду не пускают к себе индусов? И знаешь почему? Потому что те заселяются калганом в один номер – мама, папа, семь детей и бабушка. Орут, блядь, как обезьяны на ветках. С шести утра. А еще – мне рассказывал менеджер вашего отеля – они чистят полотенцами туфли, ими же вытирают жопу и харкают красной бетелевой кашей.
ЛЮБОВЬ
Серебренников: Да-а-а-а… Никуда не годится. А какие нации тебе по вкусу?
Чацкий: Я уже сказал. Бразильцы. Там тоже до фига уродов и преступность высокая, но общая масса все же приятная и добрая.
Серебренников: Я не был, конечно, в Бразилии, но вот, когда я попадаю в Северную Европу...
Чацкий (протяжно): О, да-а…
Серебренников: Ты согласен со мной?
Чацкий: Какую страну ты сейчас имеешь ввиду?
Серебренников: Швецию, например. Там столько красивых людей!
Чацкий: Точно. И это объяснимо. Черных всегда тянет на белых.
Серебренников: А Голландия? Это же чудо! Во-первых, великая культура. Они привезли порох из Китая, фарфор, нарисовали картин на все времена и на все музеи мира. А страна-то – вот такая пздюлька, на карте не найдешь. И сейчас… Даже на бытовом уровне… Ну, как можно было придумать эту гениальную разводку с тюльпанами, когда весь мир убежден в том, что голландские тюльпаны самые лучшие тюльпаны в мире?
Чацкий: Что правда, кстати.
Фомин: А легализация наркотиков, проституции и гомосексуализма?
Чацкий: А в чем тут гениальность?
Фомин: А в том, что ни наркоманов, ни проституток, ни гомосексуалистов не стало после этого больше, чем в соседней Германии, например.
Чацкий: Италия, вон, тоже одаренная страна, но мне не нравятся итальянцы, хоть убейте. Я не отличаю их от цыган вообще. Поэтому симпатичность нации никак не зависит от её вклада в культуру. Я вам больше скажу, как поживший недавно в Бразилии. Бразилия с точки зрения этого самого вклада вообще аутсайдер. Там, кроме Жоржи Амаду, Нимейера и Паоло Коэльи, вообще никого нет. Там культура, как мы ее понимаем, вообще отсутствует. Человек с книжкой в руках на пляже, это сто процентов какой-нибудь ебанутый гринго. Но знаете, в чем тут фокус? Отсутствие этого самого культурного багажа высвобождает у людей огромное пространство для простых человеческих радостей, которые, кстати, и составляют соль жизни. Светит солнце – радость. Созрело манго – радость. Играют самбу – радость. Вдули аргентинцам на футболе – радость. И знаете что? Это и есть чистой воды буддизм, который мы все ищем не там, где надо.
Фомин: А мне нравятся англичане. Британия - единственная страна, где я мог бы жить. Потому что у них есть два качества, которые я уважаю больше всего – чувство стиля и самоирония. Вон рядом живут французы и я, когда смотрю на них, то, кажется, они вот-вот лопнут от собственного пафоса.
Чацкий: Согласен. Самая напыщенная и самая помпезная нация в мире.
Фомин: А с британцами по-другому. Они осознают, что они великая нация, но при этом они шутят над собой. Над своими традициями, историей, Королевой. Это очень круто.
ЛЮБОВЬ И ПОКОРЕНИЕ МИРА
Чацкий: Я тут сегодня решил ответить на анкету Пруста от нечего делать.
Фомин: А что это?
Серебренников: Ну, такой вопросник с дурацкими вопросами. Пруст ответил на них в свое время. Очень банально, кстати, ответил по сегодняшним понятиям.
Фомин: И что там за вопросы?
Чацкий: Да дурацкие вопросы, типа из девичьего дневника - что вы больше всего цените в людях, чего любите, чего не любите, чего боитесь…
Серебренников: Меня больше всего убивает вопрос, какую книгу вы бы взяли с собой на необитаемый остров. Одну, причем. Ну, как на него ответить? Какую книгу я бы взял? Да никакую.
Фомин: «Технологии онанизма».
Чацкий: Да уж, ее можно до дыр зачитать на необитаемом острове.
Серебренников: Зачем? Мы бы сами там такую книгу написали. (Чацкому). Извини, и что Пруст?
Чацкий: Вообщем, там есть вопрос: «Где бы вы хотели жить?»
Серебренников: И? Что ты ответил? В Британии?
Чацкий: Я ответил, что хотел бы жить в походной палатке с Александром Македонским.
Серебренников: Господи, какой ужас! Ну, нельзя же так при всех.
Чацкий: А что такого? Зато весь мир бы повидал. И не как какой-нибудь вшивый турист, а как победитель!
Серебренников (хохочет): Я думаю, ты бежал бы из той палатки на следующее утро.
Фомин (серьезно): А что? А мне нравится идея. Зато было б что вспомнить.
Чацкий: А вы читали книгу о Македонском, по которой Стоун снял кино? «Персидский мальчик» называется. Оказывается… Знаете, в чем секрет успешных кампаний Македонского?
Фомин: В чем?
Чацкий: Он, видите ли, бросал завоеванные земли к ногам своего любовника. Он покорял мир ради него, представляете? Он делал это все ради любви. Ну не пиздец?
Фомин: Какая удивительная концепция! Почему мы раньше об этом не слышали?
Серебренников: Подожди, а в чем прикол? Персидский мальчик не давал Македонскому или чего?
Чацкий: Блядь, ну при чем тут «давал - не давал». Тут все на любви строилось, понимаешь? На любви и по любви!
Фомин: А почему мы в фильме ничего этого не увидели?
Чацкий: Вырезали.
Фомин: Кто вырезал?
Серебренников: Кто – кто? Голливуд. (Подумав). А можно, интересно, попросить их сделать из вырезанного отдельный фильм? Такое мягкое порно, объясняющее настоящие мотивы завоевания мира отдельной личностью.
Все трое смеются. Всем троим очень весело. И очень хорошо.
Я носил его на себе много лет. Он был моей второй кожей. Он стал частью меня. Он дал мне возможность острее почувствовать жизнь, вошел в десятку моих самых драгоценных пожиток, и в этот четверг я снова пойду с ним по дорожке московского кинофестиваля, чтобы потрафить его духу, отлетевшему вчерашним вечером от больницы Святого Рафаэля в сторону своего вечного дома с венецианским окном и вьющимся под самую крышу виноградом. 
