День Гудвина
Я просыпаюсь в семь утра, когда у вас только четверть шестого и вы, kids, еще видите сны.
Я выпиваю три стакана воды, подкуриваю ароматную палочку от Саи Бабы и отправляюсь на крышу, с которой видны город и холмы с монастырями по краю долины.
Здесь, на крыше, я начинаю свой день с Приветствия Солнцу. Не подумайте, что с моей собственной крышей не все в порядке, и я молюсь на светило. Surya Namaskara, или Sun Salutations, это такой разогревающий раунд из растяжек, который открывает любое занятие йогой. И поскольку состоит он из простраций и поклонов лицом к восходящему солнцу, то все выглядит так, будто я и в самом деле молюсь.
Фишка в том, kids, что я вообщем не против и помолиться. Я действительно радуюсь каждому утру, возвращающему свет на крыши домов, на одной из которых стою я, сложив перед грудью ладони, и этот свет как бы проникает внутрь меня, и я стою и гундосю что-то типа: «Ночь прошла, настало утро ясное… верю, счастье меня ждет… и придет ко мне пора прекрасная… солнце взойдет… ля-ля-ля… ля-ля-ля… солнце взойдет…»
Вообщем, я делаю на крыше йогу, и это занимает у меня час. За этот час я также получаю порцию UVA/UVB для поддержания ровного загара, так как стою я там в одних трусах-парашютах, а солнце с утра тут – то что надо, потому что это горы, и по сравнению с пляжами Рио де Жанейро, например, я сейчас на 1200 метров к нему ближе.
Потом я возвращаюсь в свой обкуренный палочкой номер и валяюсь минут пятнадцать на мягком бордовом ковролине в «позе трупа», мысленно сканируя всего себя – от пальцев ног до макушки головы – приказывая телу умереть, и у меня и вправду получается, да так, что иногда я проваливаюсь в какое-то сладкое зазеркалье, и даже если я плохо спал, то после этих пятнадцати минут, добавленных к неполноценному покою ночи, я открываю глаза, поднимаюсь с ковролина и чувствую, как каждая клетка моего тела источает силу, но какую-то при этом спокойную и благородную, так что если б в этот момент мне подсунули ту самую «точку опоры», при помощи которой я мог бы перевернуть на хрен этот мир, я бы ни сдвинулся с места, и не потому, что этот мир как-то внезапно бы меня устроил, нет, просто мне было б в падлу с ним связываться.
Вот так я начинаю утро.
Да… Иногда после всех этих «салютов-умираний-воскрешений» я сажусь в «лотос», чтобы понаблюдать за собственными мыслями. Занятие это, должен признаться, скучное. Все мои мысли – даже самые гнусные – мне и так хорошо известны. Они давно запеленгованы, сосканированны и поставлены на лист ожидания до ближайших разборок. Так что наблюдать за собственным сознанием, конечно, можно, но обнаружить там чего-нибудь нового, боюсь, не выйдет. Вообщем, каждый раз перед тем как засесть в медитацию, я ищу поводы от нее отлынить. Работает самая дохлая отмазка, типа завтра придет Адам, вот с ним и помедитирую.
Адам, двадцатидевятилетний датчанин, который учится в университете Катманду на факультете буддистской философии и подрабатывает частными уроками йоги, приезжает ко мне из Бодды на велосипеде. Два раза в неделю - по вторникам и пятницам, часам к пяти вечера. Мы берем подстилки, поднимаемся на крышу (ту самую), и он показывает мне что-то новенькое и еще тянет мою правую ногу, которая оказалась какой-то негибкой и затекает, когда я «лотосе», а потом мы провожаем солнце – залезаем на парапет и сидим, свесив ноги над подуставшим за день городом – Адам молча, а я мурлыкаю себе под нос что-то типа: «Счастье, счастье моё, не покинь меня, не отлети сизым облаком отсюда к другому дому… тара та-та-та… тара та-та-та… парам пам пам парабам…»
Но так бывает только по вторникам и пятницам.
После йоги мне хочется сразу принять душ, но Адам запрещает мне это делать, так как по мне, оказывается, течет прана, такой животворящий поток, который лечит и омолаживает, а я, тупица, хочу всю эту драгоценность смыть в канализацию. Что там на самом деле делает со мной эта прана, я не знаю, но мне сорок лет, и я покорно затихаю на час на кровати с книжкой, а потом подхожу к зеркалу, близко-близко, и с дотошностью судмедэксперта изучаю носогубные складки, верхние веки и глазные впадины и, как правило, удовлетворенный работой праны, становлюсь под душ, чтобы смыть ее на фиг, пока та не перестаралась.
Часов в девять я завтракаю.
Я выпиваю три стакана воды, подкуриваю ароматную палочку от Саи Бабы и отправляюсь на крышу, с которой видны город и холмы с монастырями по краю долины.Здесь, на крыше, я начинаю свой день с Приветствия Солнцу. Не подумайте, что с моей собственной крышей не все в порядке, и я молюсь на светило. Surya Namaskara, или Sun Salutations, это такой разогревающий раунд из растяжек, который открывает любое занятие йогой. И поскольку состоит он из простраций и поклонов лицом к восходящему солнцу, то все выглядит так, будто я и в самом деле молюсь.
Фишка в том, kids, что я вообщем не против и помолиться. Я действительно радуюсь каждому утру, возвращающему свет на крыши домов, на одной из которых стою я, сложив перед грудью ладони, и этот свет как бы проникает внутрь меня, и я стою и гундосю что-то типа: «Ночь прошла, настало утро ясное… верю, счастье меня ждет… и придет ко мне пора прекрасная… солнце взойдет… ля-ля-ля… ля-ля-ля… солнце взойдет…»Вообщем, я делаю на крыше йогу, и это занимает у меня час. За этот час я также получаю порцию UVA/UVB для поддержания ровного загара, так как стою я там в одних трусах-парашютах, а солнце с утра тут – то что надо, потому что это горы, и по сравнению с пляжами Рио де Жанейро, например, я сейчас на 1200 метров к нему ближе.
Потом я возвращаюсь в свой обкуренный палочкой номер и валяюсь минут пятнадцать на мягком бордовом ковролине в «позе трупа», мысленно сканируя всего себя – от пальцев ног до макушки головы – приказывая телу умереть, и у меня и вправду получается, да так, что иногда я проваливаюсь в какое-то сладкое зазеркалье, и даже если я плохо спал, то после этих пятнадцати минут, добавленных к неполноценному покою ночи, я открываю глаза, поднимаюсь с ковролина и чувствую, как каждая клетка моего тела источает силу, но какую-то при этом спокойную и благородную, так что если б в этот момент мне подсунули ту самую «точку опоры», при помощи которой я мог бы перевернуть на хрен этот мир, я бы ни сдвинулся с места, и не потому, что этот мир как-то внезапно бы меня устроил, нет, просто мне было б в падлу с ним связываться.
Вот так я начинаю утро.
Да… Иногда после всех этих «салютов-умираний-воскрешений» я сажусь в «лотос», чтобы понаблюдать за собственными мыслями. Занятие это, должен признаться, скучное. Все мои мысли – даже самые гнусные – мне и так хорошо известны. Они давно запеленгованы, сосканированны и поставлены на лист ожидания до ближайших разборок. Так что наблюдать за собственным сознанием, конечно, можно, но обнаружить там чего-нибудь нового, боюсь, не выйдет. Вообщем, каждый раз перед тем как засесть в медитацию, я ищу поводы от нее отлынить. Работает самая дохлая отмазка, типа завтра придет Адам, вот с ним и помедитирую.
Адам, двадцатидевятилетний датчанин, который учится в университете Катманду на факультете буддистской философии и подрабатывает частными уроками йоги, приезжает ко мне из Бодды на велосипеде. Два раза в неделю - по вторникам и пятницам, часам к пяти вечера. Мы берем подстилки, поднимаемся на крышу (ту самую), и он показывает мне что-то новенькое и еще тянет мою правую ногу, которая оказалась какой-то негибкой и затекает, когда я «лотосе», а потом мы провожаем солнце – залезаем на парапет и сидим, свесив ноги над подуставшим за день городом – Адам молча, а я мурлыкаю себе под нос что-то типа: «Счастье, счастье моё, не покинь меня, не отлети сизым облаком отсюда к другому дому… тара та-та-та… тара та-та-та… парам пам пам парабам…»Но так бывает только по вторникам и пятницам.
После йоги мне хочется сразу принять душ, но Адам запрещает мне это делать, так как по мне, оказывается, течет прана, такой животворящий поток, который лечит и омолаживает, а я, тупица, хочу всю эту драгоценность смыть в канализацию. Что там на самом деле делает со мной эта прана, я не знаю, но мне сорок лет, и я покорно затихаю на час на кровати с книжкой, а потом подхожу к зеркалу, близко-близко, и с дотошностью судмедэксперта изучаю носогубные складки, верхние веки и глазные впадины и, как правило, удовлетворенный работой праны, становлюсь под душ, чтобы смыть ее на фиг, пока та не перестаралась.
Часов в девять я завтракаю.
Вот уже два месяца я хожу в одно и тоже кафе, что при книжном магазине «Пилигрим» и заказываю либо фруктовый салат, залитый вкуснейшим домашним йогуртом и медом, либо индийский сет из четырех картофельных лепешок алу-парата и овощного карри с пряными пиклами. Плюс каждое утро я выпиваю стакан свежевыжатого сока из сладких лимонов, чашку кофе с молоком и выкуриваю пару сигарет.С сигаретами в Непале такая же жопа, как и в России. Дело в том, что я всю жизнь курю Marlboro Lights, но те, которые выпускаются в России, кажется, вместо табака набиты рыбьей чешуей. Я однажды спросил человека из московского офиса Philip Morris, отчего их сигареты в России такие мерзкие и тот ответил, что компания подстраивается под вкусы курильщиков, которые от страны к стране разнятся, и что фокус-группы русских «иванов», привыкших к гландыраздирающему «Дукату», забраковали идеально сбалансированный вкус классического мягкого «мальборо».
Думаю, что аналогичная срань случилась и в Малайзии, где делают сигареты, которые импортирует себе Непал. Зато малазийский «мальборо» по особому украшен: на оранжевых пачках нарисована белая кобыла с подозрительно красными глазами, прикрытыми нависшей челкой (типа обкурилась), на голубых – орнаментированная деталь чего-то, чего я не разберу, но напомнившая мне бегунок со штырьками, которым моя мама делала дырки в коржах для своего фирменного пирога.
К чему эта деталька, не знаю. Знаю только, что с удовольствием бы бросил курить, но, кажется, не сумею.
Я слабый.
После завтрака я пишу. Пишу много. Так много я еще не писал ни разу в жизни. Моя рутина в Рио также состояла из дополуденной писанины, но там свербил задницу пляж Ипанемы, шуршащий, шипящий и манящий в двухстах метрах от моего дома, и каждый день я совершал титанические усилия, заставляя себя сосредоточиться на творчестве (мать его). Здесь же в Катманду соблазнов нет вовсе. Гулять по городу все равно, что слоняться по мусорной свалке, святыни надоели, и вся география моих передвижений ограничена крышей (на которую кроме меня никто не зарится) и тем самым прекрасным садиком, который я уже тут воспел не раз и без которого мне было б тут слишком катмандушно.
Короче, вот он, мой гималайский Эдем, моя славная Шамбала, снятая с той самой крыши, на которую кроме меня никто не зарится. Он подарил мне часы и дни сладчайшего покоя и вдохновения, и именно по нему я буду скучать, когда покину этот обшарпанный рай.
После завтрака я пишу. Пишу много. Так много я еще не писал ни разу в жизни. Моя рутина в Рио также состояла из дополуденной писанины, но там свербил задницу пляж Ипанемы, шуршащий, шипящий и манящий в двухстах метрах от моего дома, и каждый день я совершал титанические усилия, заставляя себя сосредоточиться на творчестве (мать его). Здесь же в Катманду соблазнов нет вовсе. Гулять по городу все равно, что слоняться по мусорной свалке, святыни надоели, и вся география моих передвижений ограничена крышей (на которую кроме меня никто не зарится) и тем самым прекрасным садиком, который я уже тут воспел не раз и без которого мне было б тут слишком катмандушно.
Короче, вот он, мой гималайский Эдем, моя славная Шамбала, снятая с той самой крыши, на которую кроме меня никто не зарится. Он подарил мне часы и дни сладчайшего покоя и вдохновения, и именно по нему я буду скучать, когда покину этот обшарпанный рай.
Крыша – сад. Круг замкнулся. В нем – я.
Часа в два я обедаю. В Тамеле сотни ресторанов и проблема в том, в какой пойти. Я перепробовал все азиатские кухни и притормознул на индийской. Что само по себе странно. Я всегда считал себя поклонником японского сукияки, тайского супа том-ям и пекинской утки и никогда не замечал в себе страсти ко всем этим жгучим карри, но тут видимо во мне и вправду заиграла какая-то новая прана и теперь мое обеденное меню выглядит так: понедельник – цыпленок бирьяни с приправами, миндалем и сухофруктами, вторник – сабзи, овощи со специями, среда – шахи-панир, тофу со сливками и шпинатом, четверг (рыбный день, ясное дело) – дахи-маач, рыба в йогурте с имбирем, пятница – какой-нибудь тандури, суббота – какой-нибудь карри, воскресенье (разгрузка) – фрукты.
Ну и, конечно, вам будет небезынтересно узнать, сколько я оставляю тут за обед. Сразу перевожу в рубли для пущей наглядности: счет за сегодня - 74 рубля 28 копеек (карри «чикен батер масала», тарелка риса басмати с зирой, лепешка нан и чай с имбирем, лимоном и медом). Скажу сразу, по моим обеденным счетам я буду скучать не меньше, чем по моему райскому садику.
После обеда я опять пишу. Но писать об этом уже скучно.
Два раза в неделю после школы приходит Прадип. Мы расстилаем на траве маты, раскладываем на них нашу пацанскую амуницию – набор книжек Classic Library Boys (Киплинг, Твен, Шелли, Экзюпери, Баум), набор для фокусов Magic Tricks, iPod, ноутбук, фотоаппарат, фломастеры, персиковый сок, шоколадки Vochelle Fruit & Nut, сигареты Marlboro Lights и зажигалка с фонариком и компасом внутри – и отправляемся в какое-нибудь путешествие. 
Вчера, например, мы были в стране Оз. Я был великим и ужасным Гудвином, и исполнял желания Прадипа, который был то Страшилой, то Львом, то Дровосеком и каждый раз, когда менялась его роль, должен был измениться характер желания. Вы помните, что Страшила мечтал вернуть себе ум, Лев – волю, а Дровосек сердце. Так вот, когда дошла очередь до Дровосека, Прадип попросил никогда не забывать его. Я обещал, что буду стараться.
Я не сказал ему, что Гудвин – никакой не волшебник вовсе, а обычный циркач, занесенный ветром в Волшебную страну на своем цирковом баллоне, а весь Изумрудный город сделан не из изумрудов вовсе, а из простого бутылочного стекла.
Книжку Баума, которая в «классической серии для мальчиков», я оставил напоследок. Ближе к своему отъезду.
Вечером я иду к Биже на массаж. Биже, по-непальски «победитель», поэтому я называю своего массажиста Виктором.
Виктор - специалист по аюрведе, у него сильные руки, и он дает мне, как жителю Катманду, суперскидки. Что означает: я не иду на массаж, я бегу на него вприпрыжку.
Массажи я чередую: один день – рефлексология для ног, другой – для всего тела с целительными маслами. Детали я пропущу, ладно? Тем более, что я проваливаюсь в дрему на десятой минуте и откуда мне знать, что там Виктор делает с моими ногами.
Вечером я иду к Биже на массаж. Биже, по-непальски «победитель», поэтому я называю своего массажиста Виктором.
Виктор - специалист по аюрведе, у него сильные руки, и он дает мне, как жителю Катманду, суперскидки. Что означает: я не иду на массаж, я бегу на него вприпрыжку.Массажи я чередую: один день – рефлексология для ног, другой – для всего тела с целительными маслами. Детали я пропущу, ладно? Тем более, что я проваливаюсь в дрему на десятой минуте и откуда мне знать, что там Виктор делает с моими ногами.
.
Короче, к концу процедуры, я – high, и ноги не совсем слушаются меня, я как будто марионетка, у которой оборвалась пара ниток, и так я возвращаюсь в отель, а рикши и мопеды клаксонят прямо мне в уши, пушеры шипят (hashhhh-hashhhh) и толкают под нос траву, прокаженные кидаются под мои ватные ноги, а я как-то бреду, типа под торчем, и все что я хочу, это поскорей добраться до кроватки, бухнуться в нее, закрыть глаза и, например, помечтать о чем-нибудь простом и приятном, скажем, о том, как завтра в семь утра я опять полезу на крышу встречать солнце, а потом на завтраке попрошу сок из манго, так как сладкие лимоны надоели, а на обед я пойду к корейцам, ну чтобы хоть как-то разнообразить свое скучное меню, и я представляю, о чем бы я сам мечтал на месте Страшилы, Льва и Дровосека, но пока я дохожу до гостиничных ворот, тамельский ночной рейв окончательно возвращает меня в чувства, и я беру свой ноутбук и спускаюсь в сад, где уже никого нет, и там я сажусь под цветущей магнолией, которая по ночам как-то изнуряюще пахуча, загоняю в VLC плеер киношку из закачанного еще в Рио арсенала, разваливаюсь на скамейке с матрасом, и на пятнадцатой минуте фильма, особенно, если тот по-настоящему хороший (Фасбиндер, например), засыпаю.
- Mister, mister… I’ll give you a blanket. It’s getting cold here…
- Ah… Novin… It’s you... No, no, thank you… I’ll go to my room.
- Your battery run down.
- What? Battery?
- Yes. Your computer. It went kaput, you see?
- Аah… yeaah… right… it’s kaput.
- You love movies, mister?
- Yes. Very much. What time is it?
- Eleven, mister. You fell asleep…
- Yes, it’s magnolia… odor… it’s very sleepy… and it was a hard day today... tiresome… you know… a little.
- I understand you, mister. I understand you very well.
Да, кстати, я вам сказал, что я не ужинаю? Если не сказал, то говорю: вот уже, как два месяца, я не ужинаю. Вообще не ужинаю. Не ужинаю, и всё тут.
Короче, к концу процедуры, я – high, и ноги не совсем слушаются меня, я как будто марионетка, у которой оборвалась пара ниток, и так я возвращаюсь в отель, а рикши и мопеды клаксонят прямо мне в уши, пушеры шипят (hashhhh-hashhhh) и толкают под нос траву, прокаженные кидаются под мои ватные ноги, а я как-то бреду, типа под торчем, и все что я хочу, это поскорей добраться до кроватки, бухнуться в нее, закрыть глаза и, например, помечтать о чем-нибудь простом и приятном, скажем, о том, как завтра в семь утра я опять полезу на крышу встречать солнце, а потом на завтраке попрошу сок из манго, так как сладкие лимоны надоели, а на обед я пойду к корейцам, ну чтобы хоть как-то разнообразить свое скучное меню, и я представляю, о чем бы я сам мечтал на месте Страшилы, Льва и Дровосека, но пока я дохожу до гостиничных ворот, тамельский ночной рейв окончательно возвращает меня в чувства, и я беру свой ноутбук и спускаюсь в сад, где уже никого нет, и там я сажусь под цветущей магнолией, которая по ночам как-то изнуряюще пахуча, загоняю в VLC плеер киношку из закачанного еще в Рио арсенала, разваливаюсь на скамейке с матрасом, и на пятнадцатой минуте фильма, особенно, если тот по-настоящему хороший (Фасбиндер, например), засыпаю.
- Mister, mister… I’ll give you a blanket. It’s getting cold here…
- Ah… Novin… It’s you... No, no, thank you… I’ll go to my room.
- Your battery run down.
- What? Battery?
- Yes. Your computer. It went kaput, you see?
- Аah… yeaah… right… it’s kaput.
- You love movies, mister?
- Yes. Very much. What time is it?
- Eleven, mister. You fell asleep…
- Yes, it’s magnolia… odor… it’s very sleepy… and it was a hard day today... tiresome… you know… a little.
- I understand you, mister. I understand you very well.
Да, кстати, я вам сказал, что я не ужинаю? Если не сказал, то говорю: вот уже, как два месяца, я не ужинаю. Вообще не ужинаю. Не ужинаю, и всё тут.
Потом мы поехали в Бодду и обошли четыре раза самую большую ступу в мире. Потом покупали в тамельских лавках майки с индусскими аппликациями. Потом взяли foot massage. Потом отправились на ужин в тайский ресторан и нам реально повезло – мы пришли за пятнадцать минут до закрытия кухни.
Сантикали, которая поверила в себя и как-то воспряла духом.
Так мы гуляем по Святому Городу: маска задерживает пыль и выхлопные газы (по крайней мере, так хочется думать), темные очки помогают слегка отстраниться от реальности, местами невыносимой. 
Грузоперевозки в Непале, как вид сервиса, практически отсуствуют. Все грузы в Непале, независимо от их веса и габаритов, переносятся на головах. Вот двое совершают доставку мебельного гарнитура по адресу. 
Маленькие непальские мальчики носят make-up: перед выходом из дома мамы наносят им тушь домашнего приготовления на ресницы и брови. Я спросил: "Зачем?" Мама ответила: "Для красоты". Вот и всё. Разговор был короткий. 
В то время, как Богиня Кумари торжественно следовала на парад, другая Богиня за углом - Кали - зловеще алкала крови. Кали - кто знает - дама вздорная - того и норовит что-нибудь разрушить, к тому же она кровопийца, поэтому зашуганные непальцы еженедельно потчуют ее куриными, козлиными, бараньими и бычьими душами, чтоб та не бузила.
Я попал в пик жертвоприношения, когда трясущийся в трансе колдун держал бычка за рога, а другой - собственно экзекутор - заносил над шеей жертвы меч кукури. Но снять сей драматический момент у меня не хватило духу. Поэтому вот вам жизнеутверждающий финал церемонии: четыре головы бараньи и одна бычья пялятся на камень с выточенной на нем кровожадной мордой Кали и как бы вопрошают: "Довольно ли тебе, Богиня, будет душ наших?"
А бездыханную плоть жертвы во имя мира и покоя на непальской земле уносят на момо - замечательные тибетские пельмени - которые я поглощал десятками, пока не распробовал момо вегетарианские. Этот снимок возникает перед глазами каждый раз, когда глаза косятся на невегетарианскую часть ресторанного меню. 
Копан. Монастырь, уже упомянутый мной 
Мальчика доставляют в Индию к Далай Ламе.
