О кумирах моего детства Кае, Алле и Павлушке

Продолжаю отвечать на некоторые вопросы, поступившие от моих неравнодушных читателей. Отвечаю не на все, конечно, а на те, на которые мне самому интересно отвечать.

.

Вы не очень часто пишите о своих кумирах. Но тем не менее, если вас внимательно читать, то видно, как два призрака маячат в вашем мире – Лимонов и Кубрик. И еще – и для меня это было открытием – в ЖЖ-версии вашего дневника в списке «интересов» вы упоминаете Пугачеву и, помнится, что однажды вы даже беседовали с ней в ОМе. Так вот, удивительно то, что это крыловское трио – где лебедем работает Лимонов, раком Кубрик, а щукой, конечно, Пугачева – все-таки способно двигать воз. А в детстве у вас были кумиры?

.

Иногда поступают такие вопросы, которые сами на себя же и отвечают, но при этом так лихо поставленные, что хочется опять порыться на пыльной полке, на которой лежит то, с чем вроде как уже давно всё ясно и понятно.

Окей...

Первым кумиром моего детства был мальчик Кай.

Мне кажется, что это была моя первая по-настоящему крепкая привязанность. Случилась она, надо сказать, не после прочтения сказки, а после просмотра старого советского мультфильма. Я не помню, сколько мне было тогда лет, но вряд ли я ходил в школу.

Уже спустя годы, прочитав андерсеновский первоисточник, я усмотрел в Кае носителя идей избранности, богоборчества и чистого разума, которого сбила с истинного пути тупая похотливая сука Герда, на которую он в результате повелся и не успел сложить слово из восьми букв, дававшее ему пропуск в В-Е-Ч-Н-О-С-Т-Ь.

А тогда я был малышом и меня как-то сразу заворожил мир, который выбрал по собственной воле Кай, собственноручно привязавший свои санки к карете Снежной Королевы и укативший с ней в другую реальность.

Вся эта холодная мистерия преследовала меня долгие годы, да так, когда АБП вздумалось снять клип на песню «Свеча горела на столе», я сходу настрочил ей это письмо:
«Здравствуйте, Алла.
Уж не знаю, в каком таком тоническом аффекте вы находились, сочиняя песню, но вышла она у вас по-настоящему хорошей. Там, конечно, присутствует волшебный пастернаковский текст, но ведь он мог бы взбрыкнуть и не согласиться с нотами. А, вот, не взбрыкнул же ведь. Значит, вы все правильно сделали.
Вообщем, позвольте поздравить вас с произведением цельным и пафосным. Получилось оно объемным, таким, что хочется его трогать. И в целом оно, как видите, тронуло меня.
Теперь об идее.
Безусловно, музыкальная фильма на эту песню мне видится романтической сказкой, полной любви и, как положено, несбывшихся ожиданий.
Итак, что мы видим, слушая «Свечу»? Мы видим зеркало, разбившееся на миллионы осколков; мальчика с девочкой, которые ходят друг другу в гости по крыше; медные монетки, нагретые на печи и приложенные к окнам с изморозью; снежинки, падающие на ящики с кустами роз и ослепительно белую женщину, сотканную из снега и льда.
Вы уже догадались о чем я и кто эта женщина?
Еще мы видим лесного ворона, присевшего отдохнуть на снег; карету из чистого золота с кучером в красной ливрее; северного оленя с голубыми глазами; бенгальские огни; замерзшее озеро, треснувшее на тысячи ледяных кусочков…
Мне, кажется, что переводить труд Андерсена в детальный кинорассказ не стоит, но сохранить дух зимней сказки, рассказанной бабулей на ночь, следует. Вас, думаю, надо будет частично разрисовать, чтобы сделать не совсем настоящей. Полуживой. Ну как и подобает Богине.
Вообщем, звоните, если что.
Надеюсь, Вы пребываете в любви и здравии.
ИГ. Москва, 2 октября 2000 года» (Публикуется впервые).
АБП позвонила через неделю и сказала, что идея ей нравится, но на «Мосфильме» уже стоит готовая декорация с холодильником, и какой-то там режиссер может все снять быстро и не за дорого.
Так я не экранизировал историю про кумира моего детства с кумиром моего отрочества и юности в главной роли.

Пугачева это отдельная песня в моей жизни.
Первый раз я увидел ее, как и все, по телевизору из Сопота. На дворе был 78-й год. Я ходил в 6-й класс школы. И вся страна дурными голосами снова и снова затягивала «Арлекина».
Я помню, что мне достаточно было взглянуть на экран, чтобы понять, что в мое личное пространство влетела ведьма. Впрочем, это было понятно не только мне, но и стране в целом. «Я – голос ваш, жар вашего дыханья», - эти строчки ААА стали лейтмотивом наикитчевейшего эпоса, коим по сей день является жизнь и творчество АБП в масштабе коллективного бессознательного двухсот миллионов лохов и лохушек, делегировавших ей полное неотчуждаемое право петь про них всегда и везде, петь за них, петь от их имени, петь по их поручению.
Но в тот момент на лохов мне было насрать (как, конечно же, и сейчас). Для меня главным было то, что я получил возможность наблюдать работу вихревого генератора мощнейшей энергии, источником которой являлись две априори несообразные силы - сила шута и сила мессии. Откуда деревенскому парнише тогда было знать, что в тоже самое время за тридевятью земель кривлялся и пророчил шаман из Занзибара, зороастриец Фаррух с четырьмя октавами в голосе и песнями, в которых, как в хорошем котле алхимика, плавились и соединялись в один элемент Шиллер, Бодлер, Ницше, персидские сказки, опера и тяжелый метал. Знай я тогда про Фредди Меркьюри, стал бы я переться от АБП? Кстати, не факт, что не стал бы.
У АБП я обучился рецепту создания волшебства, а именно тому, как стряпать снедь, которую все будут с удовольствием хавать даже при том, что она окажется не очень приятной на вкус. Исповедуйся. Приукрашивай. Валяй дурака. Бросай вызов. Ничего не бойся.
«Ничего не бойся», - это, пожалуй, самый главный урок от АБП, и я хорошенько его усвоил.
Встречались мы одно время часто. Это был 97-й год. Я опубликовал свою с ней беседу в своем же журнале. Потом она прилетела от Бенни Андерсона, с которым записала песню для «Евровидения», и я первым ее послушал. Потом был провал в Дублине, и она первому мне позвонила по возвращению. Потом она пела на моем дне рожденья в клубе «Утопия». А потом однажды взяла и исчезла из моей жизни. Не знаю почему. Видимых причин для расставания не было. Просто взяла и исчезла.
То, что я вижу сейчас, больше напоминает дешевую гротесковую пародию на некогда недосягаемую языческую богиню. Но пинать ее я не смею. Кумиры, они, как родители, обязывают к пожизненной признательности, к «мерси» до гроба.
«Все простится человекам, - учил Иисус, - только хула на Духа Святаго не простится». Аминь!

Еще меня долго восхищал Павка Корчагин в исполнении артиста Конкина. Помимо того, что мне нравился собственно артист Конкин (гы-гы), я млел от романтической героики его образа, то есть самого Корчагина, отрезавшего от себя куски плоти во имя какой-то высшей, пусть и абсурдной идеи. Он был для меня тем, кем для всего остального мира являлся Че Гевара с его революционным аскетизмом, методичным фанатизмом, и абсолютной жертвенностью.

Потом спустя годы, когда явились новые «хозяйва» жизни, по степени уродства ничем не отличающиеся от прежних, Островского и его «Сталь» сравняли с гавном, вместе с Горьким и Фадеевым затолкали в отстойники с якобы лицемерной литературой, содержащей якобы ложные идеологизированные истины. Но на меня лично – вот уже тридцать лет кряду – смотрят глаза слепнущего Корчагина-Конкина и с укоризной вопрошают: « А не проебал ли ты сегодняшний день, Игорек? А что ты, ленивая тварь, сделал для того, чтобы потом этим днем хоть немножко погордиться?». И пусть нынешние модные борзописцы типа Пелевина или Сорокина будут трижды художественнее, словеснее, многозначительнее, злободневнее, циничнее, ироничнее или чего там еще, слаба кишка у них одним коротким, но бьющим в бровь пассажем, развить на годы у целого поколения комплекс неполноценности относительно пустоты прожигаемой жизни, и стать духовным поплавком, удерживающим это самое поколение на поверхности животного, если не вегетативного бытия.
В память о своем прошлом кумире воспроизвожу его слова полностью так, как они и были им сказаны:
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы отданы самому главному в мире: борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить. Ведь нелепая болезнь или какая-либо трагическая случайность могут прервать ее...»
Николай Островский. Из романа «Как закалялась сталь» (ч. 2, гл. 3).
Круто! И по сей день круто! И сдохните вы все там со своим постмодернизмом! Вам просто сказать нечего и говорить нечем. Скудоумы и скалозубы, вы как саранча на поле с прекрасными цветами, не вами посаженными и не вами взлелеянными. Век ваш короток. И как не пыжитесь вы сложить заветное слово из восьми букв, получается у вас каждый раз слово их трех. И это приговор вам от Вечности. Аминь.

.
Кубрик возник гораздо, гораздо позже. Я уже был на первом курсе МГИМО, катал Понаровскую по Союзу, зарабатывал немыслимые по тем временам бабки, гонял по Москве на «Хонде-Прелюдии», носил серое до пят пальто от Зайцева и был одним из первых в стране обладателей белого видеомагнитофона ВМ-12, принимавшего формат VHS. Так вот, первой кассетой, вставленной в него, была запись с фильмом «Сияние». Я помню, как, скрючившись от страха под одеялом, с выпученными в ночи глазами я следил за долгой сценой проезда Денни на велосипеде по гостиничному коридору, и потом два этих жутких ангелочка в тупике… Брррр… Ничего страшнее за жизнь свою мне переживать не приходилось. Так с оцепенения начался мой роман с Кубриком и продолжается в оцепенении до сих пор. Но он такой значительный по сути своей, что достоин отдельного обозрения. В следующий раз расскажу, чему я научился у Стэнли.

Чувак, приславший мне вчера вопрос про «ЭТО», - придурок.