О том, как я не проведал Джорджа Майкла

Эпиграф (стишком):
Приехал, называется, в Москву,
Чтоб вогнать меня в тоску.

Стишком свидетельствую: Джордж Майкл-суперстар - толст, распущен, словом, стар.

Я никогда особо не фанател от его музыки, но тут Дина позвала на концерт, соблазнив халявной ВИП-ложей №3, а ВИП-ложа оказалась, как обычно, сбоку так, что весь концерт я смотрел по боковому монитору, иногда переводя глаз на самого артиста, перебегающего с одного крыла сцены на другое и протягивающего микрофон толпе в глупой надежде, что та ему подпоет.

"Фрида-а-ам!" - вопил двадцатитысячный русский хор и это единственное, на что он был способен.

Созерцание Джорджа Майкла в мониторе вогнало меня в печальные рефлексии на тему неизбежной старости и сопровождающей ее деградации.

Джордж Майкл старше меня всего на три года и при этом богаче на 75 миллионов фунтов стерлингов. Джордж Майкл живет на сцене, я - за кулисами. Джорджа Майкла дотошно, почти в микроскоп, рассматривает полмира, меня же только Мутти, без микроскопа, да и вообщем без особого интереса. И теперь, внимание, вопрос:

почему я по сравнению с ним выгляжу пуберантом?

Еще пара вопросов. Почему я использую право человека, живущего в пустом выхолощенном, но высокотехнологичном 21-м веке, на возможность достойно выглядеть в свой сороковник, а он это самое право, которое в силу рода его занятий приобретает характеристики обязанности, игнорирует? Почему я отказываюсь выходить на пляж, когда в мои бока каким-то вероломным образом вторгается незваный лишний килограмм, а он выходит на сцену с по-хамски отвислым кендюхом и отёчной ряхой, которая не умещается в экран 10 на 20 метров? Ну скажите мне уже, это всё вопросы про банальное человеческое достоинство или про не менее банальную свободу от условностей заведомо проигрышной игры? (Опять фридам-шмидам, ебать его - копать?)

Вообщем, я смотрел на Джорджа Майкла и думал о том, когда же у меня самого наступит та точка эстетического и функционального упадка, после которой придется думать исключительно о вечном. Она, эта точка, безусловно, наступит - самолеты, как известно, рано или поздно улетают. И вопрос-то вроде квелый - насколько рано или насколько поздно? - но ответ на него можно получить только в одной крайне ненадежной инстанции - у знакомой гадалки.

И все же.

Эта точка невозврата физически определима и выражается в потере всякого желания. И в первую очередь, желания кем-то обладать. Так увядает простая нейрофизиологическая функция, дающая энергию всему нашему метафизическому статусу, и человек превращается в старика с безрадостными движениями и мильоном фрустраций. Он плохо выглядит, скучно говорит, его глаз тускнеет, ему вообще ни до кого нет дела, а в первую очередь, ему нет дела до самого себя.

Я, например, легко вычисляю художника, у которого не стоит, - будь то кино, музыка или литература. Например, у Бертолуччи уже давно не стоит, а у Алена стоит еще как. У всех русских рокеров не стоит последние десять лет, а у Джаггера - стоит, хоть ему и 64. У Достоевского, по моему, сроду не стояло, а Набоков до смерти оставался "юношей, полным желаний".

Тут можно, особо не разгоняясь, сразу обобщить: эректильная способность полового члена напрямую связана с живильностью мужчины в целом. И если эта способность ослабевает, вместе с нею ослабевает интерес к поглощению и воспроизведению жизни. Вы не возбуждаете никаких желаний - ни по отношению к себе со стороны других, ни по отношению к другим с со своей стороны, ни по отношению к себе самому со стороны себя самого же. К тому же в организме начинает происходить коварный процесс замещения мужского тестостерона женским эстрогеном, который откладывается жиром в области груди и лобка. В результате, член потихоньку утопает в собственном сальном основании и начинают расти сиськи. Таким образом, вы выпадаете из вселенской драматургии.

А потом происходит то, что описал в своей последней книжке Уэльбек: старость множит саму себя и человек, как больное животное, с покорным и печальным взглядом "отступает на несколько шагов от своей стаи, кладет голову на лапы и тихо вздыхает, потому что чувствует признаки близкой смерти и понимает, что не дождется жалости от сородичей".

После концерта Дина потащила меня в Ritz-Carlton на Тверской, в котором Джордж Майкл остановился. У Дины была запланирована с ним встреча, меня же она попросила сопроводить ее для дружеской поддержки. Мы сидели на крыше только что открывшегося отеля и ждали, когда звезда помоется, придет в себя после концерта и пригласит нас к себе в номер.

Стремительно темнело. Свеженабранный ритцевский персонал подскальзывался на отшлифованном мраморе террасы, задевал и бил дорогие вазы и упрямо не приносил двойной эспрессо. Внизу зияла по-мещански отполированная Москва. Англичане потягивали "бейлис", жаловались на то, что в России никто ни хуя не говорит по-английски и тут же, в порядке комплимента удивлялись тому, что кто-то все-таки говорит (театральный режиссер К. Серебренников, который тоже каким-то странным образом затесался в число ходоков к Майклу и до этого робко помалкивавший, тут же принимался активно демонстрировать знание языка, кидая как бы небрежные английские реплики и теребя болтающийся на груди бейдж майкловской обслуги "George Michael. 25 Live. AAA", - то ли таким образом вступался за Россию - мол, есть тут образованные, то ли сливался с ней - мол, ну вот он я и есть, то ли, наоборот, отстранялся от нее, - кто их, короче, социально заряженных, разберет). Вообщем, общий тон картины, как говорят художники, был выдержан.

И вдруг... В рассказах часто встречается это "и вдруг". Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Так вот, вдруг я поднялся из-за стола, прошелся по террасе вправо, посмотрел на Замоскворечье, потом побрел влево, взглянул на Красную площадь, потом остановился посередине и загасил в песочнице сигарету, потом вернулся к столу, чтобы убедиться в том, что режиссер К. Серебренников все же деликатный малый (опять притих), и, не дождавшись приглашения к жалкому греческому телу, вышел вон.