21.02.2008. Таганрог. Конец ссылки

21 февраля я покинул свою добровольную ссылку, еще больше возненавидев город, в котором родился и прожил 21 год, то есть ровно половину своей жизни.

Сам город красивый. Не в пример совковым городам, тому же Ростову, что поблизости. Гулять по его старой части в ранние утренние часы, когда на улицах еще нет людей, правда, одно удовольствие. 

Таганрог был заложен Петром на пять лет раньше Петербурга, из него хотели делать российскую столицу (чтоб вы знали), поэтому застраивали его с любовью, приглашая на это дело сплошь итальянцев да голландцев. 

Из-за порта тут скапливались большие деньги, зарабатываемые на контрабанде и заморской торговле. Весь девятнадцатый век купцы застраивали город домами, отделкой и убранством не уступающими европейским дворцам и питерским царским палатам. 

Вообщем город совсем не русский, каждый второй дом в даунтауне - архитектурная жемчужина, но городом управляет бандитская свора, последовательно и безжалостно его уничтожающая. Если бы у старых камней были вены, то эти суки уже захлебнулись бы в их крови.

Что происходит? Местные упыри с бабками, например, сносят исторические особняки, оформляя за взятки у главного городского архитектора Рябоштанова бумаги о том, что здания якобы не подлежат реконструкции (потому что снести дом дешевле, чем его восстанавливать) и строят на их месте новые дворцы, не уступающие в своей грандиозной убогости рублевскому говношику. У кого денег поменьше, тот делает так: стены оставляются, керамические панно с львиными мордами на фасаде закрашиваются дешевой нитро-краской, наличники со столетними изразцами выдираются, на их место устанавливаются польские стеклопакеты, а на крыше, прям над закрашенными кариатидами, достраивается пластиковая мансарда, которая будет сдаваться в аренду приезжим на лето туристам. 

Самое циничное преступление таганрогское тварьё сотворило пару лет назад, выкорчевав и выбросив на хуй на свалку знаменитую таганрогскую Каменную лестницу. Двести монолитных ступеней из сарматского камня, каждая длиной в 7 метров, привезенных в город из итальянских каменоломен, двести ступеней, из которых итальянский архитектор Боффо в 1823 году выложил лестницу в подражание знаменитой афинской лестнице, ведущей на Акрополь, и которая стала прообразом Потемкинской лестницы в Одессе, двести ступеней, по которым спускались к морю Чайковский, царь Александр, та же Фаня Фельдман-Раневская и тот же Чехов, двести бесценных камней по распоряжению таганрогского мэра были демонтированы и вывезены на городскую свалку, откуда их растащили теже, блядь, таганрогские нувориши, чтобы умостить ими свои подворья. Теперь Каменная лестница выложена ступеньками из прессованной мраморной крошки, которая вся уже в сколах, но по сути Каменной лестницы больше нет. 

Но знаете, что самое мерзкое во всем этом? То, что ни одна из сук, проживающих в этом трехсоттысчном городе, не пикнула, не подала ни одного голоса против, не было организовано ни одного протестного комитета, ни одного пикета,  никаких петиций, никаких воззваний. И знаете, почему? Потому что им всем было по хую. Им всем в том городе вообще всё по хую. Это я вам говорю, как бывший житель, как человек, проживший там половину своей жизни. Потому что город тот состоит сплошь из меркантильных, алчных, мелких, жалких мещан, все интересы которых сводятся к набиванию собственного брюха и для которых пространство дальше своего брюха - чужое. Им оно просто по хую.

Вот та самая Манька-спекулянтка, которую так смешно показывает Фаина Георгиевна, но о которой с такой ненавистью отзывается в интервью, вот она и есть - типичный образчик коренного таганрожца. Фаина Георгиевна не уточняет, конечно, кого она имеет ввиду под Манькой, потому что в том же интервью она говорит о сострадании, как о "самом привычном ей чувстве", но мне-то понятно, о ком она говорит (Крымова: "Вы видели таких, как Манька, в жизни?" Раневская: "Видела. К сожалению. Ненавижу их. Мне стыдно за них". Крымова: "Почему вам должно быть стыдно?" Раневская: "Они ж считают, что они - люди"). Манька Раневской даже разговаривает на суржике, украинско-русском наречии, на котором, собственно, и говорят "люди" Таганрога. 

Мерзотнее популяции, чем таганрогская, я не наблюдал нигде в мире. Что их там всех однажды испортило, я не знаю. Даже Чехов не дает на это ответа, хотя все его "ионычи" и "человеки в футлярах" сплошь таганрожцы, то есть у каждого из них есть свой прототип, житель города. Об этом можно прочитать на табличках на некоторых таганрогских домах. Горький о Чехове пишет так: "Никто до него не умел так правдиво нарисовать позорную и тоскливую картину жизни людей в тусклом хаосе мещанской обыденщины". Это про Таганрог. Но с другой стороны, не проживи Чехов в этом городе 19 лет (Раневская уехала из города тоже в 19, отец даже не закрыл двери дома, уезжая, так спешили уехать), не вышло бы из него такого великолепного мизантропа, каким мы его знаем. Помните про выдавливание из себя раба по каплям? Это тоже про Таганрог и про желание избавиться от ничтожества, коим заражаешься, как вирусной болезнью, живя в том городе. 

Чехов пишет своему петербургскому издателю Лейкину: "Такая тут кругом Азия, что просто глазам не верю! 60 000 жителей занимаются только тем, что едят, пьют, плодятся, а других интересов - никаких! Куда ни явишься, всюду куличи, яйца, сантуринское, грудные ребята, но нигде нет ни газет, ни книг... Местоположение города прекрасное, климат великолепный, плодов земных тьма, но жители инертны до чертиков... Нет ни патриотов, ни поэтов, ни даже приличных булочников".

Еще: "Во всём городе я не знал ни одного честного человека. Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса в класс, поступали на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги... во время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогами мясные лавки и трактиры..." 

Я бы к Антон Палычу добавил баб-хамок (в каждой лавке или забегаловке обязательно будет как минимум одна продащица или официантка, которая сидит там содной целью - вас опустить), врачей-садистов (мою мать после операции бросили на ночь одну в палате, мать искала попить, упала с кровати, пролежала на полу до утра, и ни одна из фашисток, что дежурили ночью, не заглянула в палату, которая была, кстати, вип, и за которую я отстегнул главврачу больницы бабки), открытые люки посредине главных городских дорог (я разбил ходовую года три назад, влетев колесом в дырку), гололед с примесью мочи (все ссут, где приспичит) и крови (любые танцы, свадьбы, гуляния заканчиваются побоищем с поножовщиной), сранье и мусор на пляжах, в парках и во дворах, отключение воды, горячей и холодной, раз в неделю обязательно, саму воду, от которой у каждого второго таганрожца экзема на роже и камни в почках, стаи одичавших собак, рыскающих по ночам в самом центре города (я видел из окна, как одна такая свора разодрала в кровавые куски кошку, которая не успела забраться на дерево, не, ну не пиздец?). Еще много чего можно было бы добавить к Антон Палычу, но сил нет уже писать про всю эту гадость.

Ни из одного места не уезжал я с таким облегчением, как из Таганрога холодным февралем 2008-го. Я, к несчастью, по-прежнему вынужден возвращаться туда - у меня там мать, и я навещаю ее дважды в год. Мои визиты скрашиваются двумя дорогими мне людьми. Ильич и Ольхен. Вот они. 

Мне с ними весело и хорошо. Они, вообще, крутые, чикса и пацек, это видно по фото. Я их очень люблю и даже снимал для своей короткометражки, которую, как и полагается в моем случае, не закончил. Они скрашивали мое унылое прозябание во время полугодичной таганрогской ссылки 2007 - 2008. Ильич красил эмульсионкой стены в доме, Ольхен резала ковролин. Ильич приносил из "Красного мака" булочки с джемом, Ольхен тушила капусту с сосисками. Ильич читал мне Лоуренса и Уайлда, Ольхен хохмила и отпускала шутки, на которые лишь она способна. 

С Ольхен и ее шутками-прибаутками 21.02.2008 я покинул Таганрог и направился дальше... в Сибирь.