В Ору-Прету все три дня лил дождь.
На третий день я решил, что ни за что не останусь в доме, одолжил у Ванессы зонт и пошел в город.
Ванесса живет в доме на самом высоком холме. Полтора километра над морем. Когда дождливо, таксисты не рискуют взбираться туда по прямой - по отполированным и мокрым булыжникам шины скользят, как по льду. Такие крутые, эти холмы Ору-Прету.
Рядом с домом Ванессы буддистский монастырь. Кто бы мог подумать? Где Бразилия и где Гималаи?
В 1999-м году я впервые приехал в Непал и оставил там часть своего сердца. Нет, я не стал буддистом, но радость и облегчение, что подарила мне та земля, навсегда остались со мной, и я, как маленький неумеха, который, когда что-то не выходит, ждет помощи от старших - всегда держу под рукой пару книг, написанных мудрыми ламами и не пропускаю места, над которыми ветер треплет (читает, - говорят буддисты) разноцветные буддистские мантры.
На высокий холм Ору-Прету село настоящее дождевое облако. Дождь не лился с небес на землю, как положено ему по природным законам. Дождь был растворен в воздухе и микрокапли, игнорируя все законы гравитации, носились из стороны в сторону, снизу вверх, залетали под зонт и под мою ти-шотку. Я брел внутри дождя и в метрах двадцати уже не было видно дороги.
Марианджела, настоятельница, бразильская буддистская монахиня лет тридцати, одетая в джинсы и майку, открыла калитку, и приветливо впустила меня в монастырь. "Feel home here".
Я осмотрелся - ничего особенного - комната для молитв, пару комнат для медитаций, несколько комнат на манер келий. Во внутреннем дворе несколько детей лепили из разноцветного воска свечи.
Марианджеле было не до меня, и я решил пройти на другую сторону "монастыря", где за проволочной изгородью начинались развалины старого города, построенного португальцами вокруг золотоносных шахт.
Зловещие дырки в горных разломах по-настоящему пугали.
Я присел на скамейку на самой высокой точке холма. Никакого панорамного вида вокруг, никаких открыточных ландшафтов. Я сидел в облаке из дождя. Я сидел на небесах и думал о том, какой плохой должна была быть карма всех этих черных безымянных бедолаг, привозимых сюда из Африки в вонючих корабельных трюмах, дни и ночи таскавших на четвереньках мешки с золотой рудой, живших в этих сырых и промозглых пещерах, спавших в подземных лужах, питавшихся свиными остатками, подыхавших и гнивших рядом с вновь прибывающими. И так 100 лет.
Золотые рудники Ору-Прету смердят до сих пор.
Я поблагодарил Марианджелу за прием и было направился вниз по дороге к городу, как заметил одинокую фигуру на обочине. Фигура была явно неместной: рюкзак за плечами, гриндерсы на ногах, ветровка завязанная узлом на талии, карта в руках. Ну, и глаза - с другими не спутаешь.
- Voce fala ingles?
- Sim.
- You're from Japan?
- Yes.
- Waiting for the bus?
- No. I'm going to see the monastery.
Ok. Я думал, здесь ходит автобус - спускаться в долину по скользкой дороге под углом в 45 - прогулка не из самых приятных.
Мы коротко обменялись впечатлениями от путешествия, и я отправился дальше. Девушка из Токио, работает менеджером в какой-то компании, отпросилась у босса на годик в отпуск, уже второй месяц в Бразилии, в Сальвадоре жулики отняли камеру, поранили палец, после Бразилии в Аргентину, потом в Чили, потом вверх в Перу, Эквадор, Колумбию, потом в Панаму и Мексику и в следующем сентябре домой в Японию, в Бразилии больше всего нравятся люди, зовут Киоко... Встреча в пути.
Через полчаса от этой встречи не осталось и малейшего воспоминания. Была эта Киоко или привиделась в тумане, не имело уже никакого значения. Одноразовые попутчики. Сколько их в моей жизни было...
Ору-Прету вогнал меня в состояние, в каком, как я предполагаю, пожизненно пребывали Кафка, живший в Праге и Достоевский, живший в Петербурге.
Питер - город, построенный на болотах и человеческих костях, туманный и холодный, где любовь - мечта, а счастье - призрак, где рождаются усталыми, а нездоровый климат точит силы и превращает живых в призраки. Вот что пишет о нем Ф.М.: "Необъяснимым холодом веяло от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была эта пышная картина..."
Прага, в которой я сам прожил почти год, - сплошная территория Кафки, величайшего живого трупа из всех живших. Одна Кутна Гора чего стоит. Там, в 60 километрах от Праги, стоит кладбищенская капелла, вся построенная из дезинфицированных и отбеленных костей и черепов. 40 тысяч скелетов из непомерно разросшегося во время чумы кладбища пошло на декор. Впечатляет.
Кутна Гора была вторым после Праги городом Богемии, когда там нашли серебро. Ору-Прету был первым городом Бразилии, когда тут нашли золото. Оба города, разбогатевши на драгоценной руде, созвали лучших европейских мастеров и превратились в барочные города-открытки. А призраки мертвых все живут и живут.
.
На входе в музей Инконфеденсии я наткнулся на кого бы вы думали? На Киоко.
- Это ты?
- Это я.
- В музей?
- В музей.
- А я вот думаю, не поужинать ли?
- И я так думаю.
- Пошли.
Мы сидели в пустом ресторане, который уже закрылся, и терпеливый мэтр-ди ждал, когда же мы наговоримся.
- Ты первый японский человек, которого я встретил в своей жизни.
- А ты первый русский человек.
- Ну, круто. Как тебе город?
- Очень странный город.
- Точно странный. А церковь Святого Франциска?
- Не видела.
- Ну ты даешь! А как же Алейжадинью?
Киоко достала записную книжку из рисовой бумаги и попросила написать имя, которое я произнес. Вид у нее был при этом весьма виноватый.
Должен признаться, что про Алейжадинью я сам ничего не знал до Малатронаса, автора книжки, которую я читаю по странице на ночь вот уже третий месяц (обложка третий месяц висит на цветной плашке справа и не меняется - shame on me!).
Скульптор и архитектор, рожденный от черной рабыни, выкупленный отцом-португальцем из рабства, строивший церкви не как молельни, а больше как пространства для собственных скульптур, к 39 годам сраженный какой-то страшной и неведомой болезнью, от которой у него высохли руки и ноги, больше миф, чем человек, считается величайшим художником восемнадцатого века и по культовости стоит в одном ряду с Эль Греко или Фрэнсисом Бэконом. До Малотронаса я всего этого не знал, но в глазах Киоко уже выглядел интеллектуалом.
Церковь Святого Франциска, о которой я упомянул, считается абсолютным шедевром бразильского барроко и построена Алейжадинью собственноручно, без малейшей помощи со стороны учеников, в то время, когда сам мастер уже превращался в немощного и страшного калеку.
Я достал из рюкзака книжку Малатронаса, открыл ее на главе об Ору-Прету и стал зачитывать Киоко по фразе.
"Какой бы ни была болезнь, поразившая Алейжадинью, ее последствия были по-настоящему ужасающими".
Киоко перестала ковырять фарофу в тарелке, отложила в сторону вилку и стала похожей на школьницу-отличницу на уроке по искусству.
"Его зубы сгнили и выпали, губы ввалились, нижняя челюсть отвисла и лицо превратилось в дикую и зловещую маску. Его руки превратились в сухие кочерышки".
Лицо Киоко застыло и не выражало ровным счетом ничего.
"Он постепенно терял зрение, пока окончательно не ослеп. Его ноги атрофировались, и он перестал ходить".
Ни тени эмоции, хоть я и читал с участием.
"Он стал носить длинный плащ, скрывающий все тело, специальные башмаки на том, что осталось от его ног и широкополую шляпу, за которой прятал свое устрашающее лицо. И боль, ужасная и непрекращающаяся боль, в течение долгих 38 лет".
Я, кажется, встретил настоящую японскую дзен-буддистку...
"Семья отвернулась от него и, всеми забытый, он провел последние годы своей жизни в отшельничестве и полной нищете".
Я захлопнул книжку и уставился на Киоко в ожидании, что на ее лице промелькнет хоть тень сочуствия к несчастному гению.
- Интересно, - заключила Киоко и принялась опять ковырять фарофу.
- Интересно?! По-моему, всё это чудовищно, - почти разнервничался я.
- А что чудовищно? - не отрываясь от форофы, произнес первый в моей жизни японский человек.
- Вся эта несправедливость... Ты считаешь, что за каждую порцию таланта и избранности надо платить тройной ценой? Болью и уродством?
- Жизнь трудна, - ответила дзен-Киоко.
- И что?
- Кто это однажды понял, заплатит и больше.
Мы вышли из ресторана (на радость приунывшему метру-ди) в пасмурный город под противно моросящий дождь. Точно Питер. Точно Прага.
Мысль о трудной жизни осталась непереваренной, и я предложил зайти в ближайшее кафе выпить кофе. Кофе, как известно, отличный диджестив.
- Сколько тебе лет, Киоко?
- 42.
- Вот это номер! - воскликнул я. "Чтоб я помер", - подумал про себя, не найдя эффектной английской идиомы. Мне тоже, знаете, сорок никто не дает, но этот "макропулос" напротив был покрепче моего - Киоко едва тянула на 26.
- I'm Japanese! I'm Japanese! - Киоко замахала руками, засмеялась, по-японски прикрыла рот (неприлично смеяться во весь рот), засмущалась, опустила глаза, положила лицо в ладошки.
Я спросил, замужем ли она.
- Нет, - ответила резко.
- Почему? - спросил беспардонно.
- А никто меня не хочет.
И опять замахала, и опять прикрыла, и опять опустила, и опять положила...
Мы сидели в кафе до последнего. О чем только не рассказали друг другу: обменялись жизнями, как говорит Кайтано.
Официанты от немых намеков перешли к громким предупреждениям, гремя стульями и звеня помытыми чашками. Нам пора было уходить.
Я довел Киоко до ее паусады. Всю дорогу мы шли молча и каждый пытался привести в порядок свой нарушенный внутренний процесс, в который вторгся массивный инородный объект. Тут уже простым диджестивом было не обойтись.
На пороге отеля мы пожали друг другу руки и перед тем, как расстаться, я задал вопрос, который не давал мне покоя весь вечер.
- А как понять, что жизнь трудна?
- Ты разве этого еще не понял? Я не верю.
- Нет, я знаю. То есть... Я понял. Но на всякий случай... Может я все-таки не так понял?
- Ты слишком мудрый, чтоб этого не понять. И за это уже заплатил.
- О, я мудрый! И заплатил бы еще, чтобы им не быть.
- Это невозможно. Из этой точки обратной дороги нет.
- А куда есть дорога?
- Да вообщем никуда нет. И в этом весь фокус. Это самое драгоценное, что можно здесь приобрести.
Киоко провела своими прищуром по кругу, очертив зону из которой следует черпать самое драгоценное. Я инстинктивно оглянулся: вокруг был ночной и безлюдный Ору-Прету, про который в справочнике Lonely Planet сказано: "Город, исчерпавший запасы драгоценной руды более двухсот лет назад, сам превратился в драгоценность, не менее значимую, чем в бытность золотой лихорадки".
.
По пути домой я вспомнил слова, написанные на надгробье Никоса Казандзакиса, автора "Последнего Искушения Христа", того самого, по которому Скорсезе снял нашумевший фильм. В свое время эти слова врезались мне в память, потом забылись, но - странное дело -как ключ к тайне, которая нелегко дается, всплывают время от времени из сумрачного подсознания и помогают понять что-то на самом деле драгоценное, что находится за пределами всяких слов.
А слова такие: I HOPE FOR NOTHING. I FEAR NOTHING. I AM FREE.
Очень дзен...
PS: На следующий день я вернулся в Рио и, как только добрался до дома, открыл компьютер, чтобы проверить почту. Среди трех десятков спам-писем, влетевших в мой ящик, одно было от живого человека. Как вы думаете от кого?
.
Hi, Igor. I hope you have safely arrived in Rio by the time you read this. It was such a great pleasure to have met you in Ouro Preto.
Today I visited Chico Rey`s mine, and spent nearly one hour inside the mina.
Ouro Preto may not be such a very overwhelming place.... on the surface (literally), but underneath, in the sheer darkness, in the absolute silence (perfect silence, to the extent it is felt almost noisy or threatening), there still remain the echos of the dolor, the suffering, the pain of the unknown people, and the desperate desire for liberation. So the mine impressed me deeply. Thank you for your recommendation.
I hope you can have a quiet, rich time to be dedicated for yourself and for your writings. And safety & saude tambien, of course.
Every encounter, whatever little or subtle it is, has its own significance (the law of karma is working behind).
Have a safe & great journey.
Kyoko Aoki. Ouro Preto, Minas Gerais, Brazil
К сожалению, Киоко моргнула, когда глупый официант делал эту фото на память. Но я не расстроился. Для меня это означает одно - с Кико мы еще повидаемся. Для повторной фотосессии.
.
PPS: Два дня спустя:
Thank you for sending the photo - although I blinked in that photo, anyway it is a good memory of such a precious encounter with you.
Sometimes when I meet somebody important, I feel a transparent bridge connecting the past, present and future between us. I keep thinking about the profound mystery of encountering the force working behind it and pushing us to meet the old frineds beyond this particular life. I like the moment to find a great connection of souls that occurs like a chemical reaction. It was a such a precious meeting.
Sorry for my poor English and, please, keep in touch!
Kyoko
JOAO VELUTINI
CAUA REYMOND
И на десерт немного новогоднего ассорти в виде бразильских ангелов от Victoria's Secret 2006
Бет Карвальо, легендарная исполнительница мелодичной самбы, этакая бразильская А.Б.П., отпраздновала 40 лет пребывания на сцене большим концертом в Муниципальном театре. Гости были избранные, билеты не продавались - только по приглашениям, шла съемка для DVD и, вообще, афиши по всему городу объявляли, что день концерта народной артистки это общенациональный день Самбы.
"Ору прету" по-португальски означает "черное золото". История такая. В конце семнадцатого века бандейрантес (дефиниция: бандейрантас это те, у которых на родине лимоны желтого цвета и которые прибывали сюда за рабами и золотом) нашли в одном из горных ручьев камни черного цвета. Когда они добрались до своей базы в Сан-Пауло, выяснилось, что в этих камнях под тонкой пленкой черной окиси содержится золотая руда. Ручей этот искали потом четыре года, а когда нашли, началась знаменитая бразильская золотая лихорадка, профинансировавшая, кстати, всю английскую промышленную революцию.
