Отраженья

А мир весь этот —

Лишь один луч света,

И его стереть с воды могу я

Осторожно, либо

Вот на воду я сейчас подую —

И ничего не будет.

23.03

.

Я лечу в Покару, небольшой курортный городок на берегу озера Фева, известного тем, что в его тишайшей глади отражаются восемь пиков гималайского кряжа.
От Катманду до Покары 200 километров к западу, и Yeti Airlines не успевает взлететь, как уже садится: весь полет занимает 25 минут.

.
За эти 25 минут я успеваю:
прочитать мантру «ОМ МАНЭ ПАДМЭ ХУМ»
Я читаю ее в трех случаях – когда взлетаю в небо, когда возвращаюсь с неба и когда вижу на дороге сбитое на смерть животное.
вспомнить все свои страхи
На прошлой неделе я познакомился с калифорнийцем Джиро, который приехал в Катманду из Индии, где три месяца катался на мотоцикле.
Про между всем прочим мы заговорили о страхах. Джиро сказал, что очень боится потерять способность двигаться. Я спросил его, есть ли причины для такого страха. Джиро ответил, что страх его скорее иррациональный, такой же, как, например, боязнь змей.
В ответ я признался, что боюсь ослепнуть, и что этот страх имеет под собой некоторые основания.
Пару месяцев тому назад в Рио за ужином в компании приятелей со мной произошло нечто странное и из ряда вон выходящее. Мы сидели на открытой террасе ресторана и болтали о пустяках, как внезапно свет от свечей стал мерцать, как в телевизоре с неустойчивым изображением. Меня это смутило, я машинально стал озираться по сторонам и с каждым поворотом глаз прямо передо мной возникали темные пятна, которые перемещались туда, куда я смотрел. А потом все, что было от меня справа, затянуло черной пеленой.
Я закрыл рукой левый глаз… и погрузился в темноту – мой правый глаз ничего не видел. Я оцепенел от страха. «Gentlemen, I’m sorry but I think I lost my vision. I don’t see anything with this eye» - все, что я успел сказать приятелям и покрылся испариной.
Дэн потащил меня в туалетную комнату и стал умывать холодной водой. Я посмотрел в зеркало: мой ослепший правый глаз отражался в нем целым и невредимым и ничем не отличался от левого, с одной значительной поправкой – он по-прежнему ничего не видел. Потом прибежала очень милая тетя-администратор и велела глубоко дышать. Я сидел на лавке, от беспомощности лихорадочно кивал головой и соглашался на все. Если бы они сказали мне раздеться догола, я бы, не задумываясь, подчинился. Я был согласен на все, чтобы только вернуть зрение.
Через пару минут тьма в правом глазу начала отступать. Сначала появились лампочки в настенных светильниках, потом проявились абажуры, потом возникли Дэн и тетя.
«Я вижу, господи, я вижу!» Дэн от избытка чувств ударил кулаком себе в ладошку. Тетя расплылась в одобрительной улыбке, какой любящая мать награждает справившегося с тяжелым поручением дитятю.
Мы вернулись к столу, к насмерть перепуганной молчаливой компании. Я нервно улыбался. Все, как по команде, облегченно выдохнули и загудели: каждый принялся вспоминать страшные истории из своей жизни.
Я, несчастный герой вечера, сидел и думал о том, кому сейчас, на самом деле, было страшнее – мне, потерявшему зрение, с чем я вообщем-то смирился еще по дороге в туалет, или же свидетелям того, как на их глазах ослеп молодой здоровый парень. Об этом я уже не узнаю. И вряд ли бы узнал. Потому что у настоящего страха нет мерила. Тебе страшно и всё. Сначала ты скован, потом беспомощен, а потом всё, что тебе остается – благодарить небеса за те очевидные возможности, которые у тебя еще не отняли.
Я почти не вспоминаю эту историю. Говорят, что в мозгу есть какой-то центр, который отвечает за подавление нехороших воспоминаний, чтобы те не отравляли жизнь. Мозг просто прячет их у себя на дне: сначала стираются детали, а потом наступает ощущение, что это было как будто и не с тобой. Как будто это был дурной сон, прошедший по утру.
Но вот что я думаю после всего этого: бояться не надо. Я, может быть, и победил тьму только потому, что победил страх. Конечно, было бы чертовски обидно провести вторую половину жизни с одним глазом. Но ведь вся штука в том, что у меня оставался еще один, другой, мой драгоценный левый глаз. И он видел. И, может быть, им одним я бы увидел больше, чем видел до этого и чем вижу сейчас. Потому что ценил бы саму возможность видеть. Такую, казалось бы, очевидную возможность.
Вообщем, такая история.
Мой доктор написал мне следующее: «То, что с вами произошло, может быть либо динамическим нарушением кровообращения в центральной артерии сетчатки, либо ДНМК. В любом случае вам показана сосудистая терапия: попейте кавинтон, мексидол и ноотропил. И еще последите за давлением и поспите на ортопедическом матрасе».
Надо ли вам говорить, что ничего я не пил, ни за чем не следил и спал, как и спалось раньше?

Еще за 25 минут полета я успеваю:
иссосать два полетных леденца;
познакомиться с Набиндрой, моим соседом по креслу слева;
поснимать вершины Аннапурны, торчащие над облаками по правому крылу, те самые, что отражаются в озере Фева;
сходить в туалет, задержаться у зеркала и понять, что сам я отражаюсь уже не так, как мне того хотелось бы.

26.03

Рейс Покара – Катманду.
Улетаю с мыслью перебраться сюда из Катманду в начале апреля. Потому что здесь чище, тише и красивей. Я уже присмотрел себе гестхаус на берегу озера. Двухэтажные номера с каминами, стены внутри обмазаны красной глиной, плетеная мебель, окна в полстены на восход и балкон, который нависает прямо над водой. А там наши лица… Отраженья в воде… (Денис Бояринов, музыкальному вкусу которого я доверяю с закрытыми ушами, написал в своем блоге, что Чернавский – все-таки гений, чем подтвердил мои личные предположения. Не помню кто, но кто-то спорил со мной на сей счет однажды).

.
Три дня в Покаре я:
просыпался с рассветом и видом на восьмитысячную Аннапурну,

ел вкусную вегетарианскую снедь, в основном пенджабскую,

катался на лодке по озеру,

валялся у бассейна, что означает опять купался и загорал спустя месяц после того, как покинул пляжи Рио, с местной детворой запускал в небо шарики-сердечки, с девушками на пленере вел неторопливые беседы о вечном,прыгал по мостикам,

нюхал цветочки.
Вообщем, и всё. И еще кое-что на сегодня...

Жизнь, kids, прекрасна, пока мы — нигде, нигде, нигде...

А земля, деревья, небо

И наши лица —

Лишь отраженья в воде....